Святоотеческое наследие
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Святоотеческое наслѣдiе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Святые по вѣкамъ

Изслѣдованiя
-
I-III вѣкъ
-
IV вѣкъ
-
V вѣкъ
-
VI-X вѣкъ
-
XI-XV вѣкъ
-
Послѣ XV вѣка
-
Acta martyrum

Святые по алфавиту

Указатель
-
Свт. Іоаннъ Златоустъ
А | В | Г | Д | Е
-
З | И | І | К | Л
-
М | Н | О | П | Р
-
С | Т | Ф | Х | Э
-
Ю | Ѳ
Сборники

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - среда, 20 сентября 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 15.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

I-III ВѢКЪ

О Минуціѣ Феликсѣ и его сочиненіи «Октавій».

Авторъ «Октавія», первой христіанской апологіи, написанной на латинскомъ языкѣ — римскій адвокатъ Минуцій Феликсъ, жившій во второй половинѣ II или въ началѣ III вѣка. О его умѣ, ораторскомъ дарованіи и ревности къ распространенію христіанства свидѣтельствуетъ св. Іеронимъ (О знаменитыхъ мужахъ 53, 58; Epist. 70, 5) и Лактанцій, который утверждаетъ «среди извѣстныхъ мнѣ защитниковъ нашего дѣла Минуцій Феликсъ занимаетъ весьма почетное мѣсто» (Divin. Instit. 5, 1, 21).

«Октавій» — философскій діалогъ, превосходящій по своимъ литературнымъ достоинствамъ всѣ другія апологіи II и III вѣка. Е. Ренанъ называетъ его «жемчужиной апологетической литературы». Христіанство разсматривается въ немъ главнымъ образомъ съ философской точки зрѣнія, какъ религія, сущность которой — монотеизмъ, вѣра въ безсмертіе и требованіе нравственнаго усовершенствованія. Минуцій построилъ свое произведеніе по образцу цицероновскаго діалога «О природѣ боговъ» и воспроизвелъ въ извѣстной степени взгляды стоиковъ, формулированные Посидоніемъ, Цицерономъ и Сенекой. Въ собесѣдованіи принимаютъ участіе самъ авторъ апологіи и его два друга — христіанинъ Октавій и язычникъ Цецилій. далѣе>>

Текстъ памятника

Маркъ Минуцій Феликсъ († кон. II в.)
Октавій.

1. Когда я предаюсь размышленію и вспоминаю объ Октавіѣ — этомъ добромъ и вѣрномъ моемъ другѣ, я испытываю такое наслажденіе и прихожу въ такое состояніе, что кажется, самъ возвращаюсь въ прошедшее, а не въ памяти только вызываю представленіе о минувшихъ, прожитыхъ временахъ. Образъ его тѣмъ сильнѣе напечатлѣлся въ сердцѣ и во всѣхъ моихъ чувствахъ, чѣмъ дальше сталъ отъ моихъ глазъ. И не напрасно разлука съ такимъ превосходнымъ, благочестивымъ человѣкомъ оставила во мнѣ безмѣрное сожалѣніе. Онъ и самъ любилъ меня такъ горячо, что какъ въ нашихъ забавахъ, такъ и въ важныхъ дѣлахъ его желанія были согласны съ моими. Можно было подумать, что въ насъ обоихъ была одна душа. Онъ былъ повѣренный въ моихъ увлеченіяхъ, товарищъ въ заблужденіяхъ, и наконецъ когда я съ разсѣяніемъ мрака перешелъ изъ тьмы невѣденія къ свѣту мудрости и истины, Октавій въ этомъ дѣлѣ не только не отсталъ отъ меня, но чтó еще похвальнѣе — опередилъ. Итакъ когда я въ своемъ воспоминаніи переношусь къ времени нашей совокупной дружной жизни, то прежде всего останавливаетъ на себѣ мое вниманіе та бесѣда, которую Октавій велъ однажды съ Цециліемъ, зараженнымъ суевѣріемъ язычества, и которая убѣдительностію своею обратила его къ истинной религіи.

2. Для свиданія со мною, а также и по собственнымъ дѣламъ Октавій прибылъ въ Римъ; онъ оставилъ свой домъ, жену и дѣтей — дѣтей, которые находились еще въ невинномъ младенческомъ возрастѣ, когда они начинаютъ только произносить полуслова и ихъ запинающійся лепетъ имѣетъ столько прелести. Какъ велика была моя радость при встрѣчѣ съ Октавіемъ — этого нельзя выразить словами, тѣмъ болѣе, что ее усиливала самая неожиданность прибытія моего друга. Спустя два дня, которые мы провели во взаимномъ изліяніи дружескихъ чувствъ и въ разсказахъ о другъ другѣ всего, что случилось съ нами во время нашей разлуки мы сговорились отправиться въ Остію, — одну прекрасную мѣстность, гдѣ я пользовался морскими купаньями пріятными и благотворными для поправленія моего разстроеннаго здоровья. Послѣ трудовъ по судебнымъ занятіямъ наступила для меня свобода въ пору собиранія винограда: въ это время осень съ пріятною прохладою смѣняла жаркое лѣто. Итакъ на разсвѣтѣ мы отправились гулять по морскому берегу, чтобы подышать свѣжимъ, столь укрѣпляющимъ тѣло воздухомъ и насладиться удовольствіемъ — ходить по мягкому песку, оставлявшему на себѣ слѣды шаговъ. Съ нами былъ Цецилій: на пути онъ замѣтивъ статую Сераписа, по языческому обыкновенію, поднесъ свою руку къ губамъ и напечатлѣлъ на пальцахъ поцѣлуй.

3. Тогда Октавій сказалъ: не хорошо, братъ Маркъ, человѣка, который дома и внѣ дома находится съ тобой неразлучно, оставлять во мракѣ народнаго невѣденія, и допускать, что въ такой прекрасный день онъ преклоняется предъ камнями, которые только обдѣланы въ статуи, облиты благовоніями и украшены вѣнками: ты знаешь, что такое заблужденіе Цецилія относится какъ къ его, такъ не менѣе и къ твоему стыду. — Между тѣмъ какъ такимъ образомъ Октавій говорилъ мнѣ, мы прошли городъ и вышли на открытый морской берегъ. Легкія волны, забѣгавшія на песчаныя края берега, какъ будто углаживали ихъ для прогулки; море всегда волнующееся, даже и во время безвѣтрія, всплескивало на землю если не сѣдыми, пѣнистыми волнами, то легкими, колеблющимися струями; насъ необыкновенно восхищала игра волнъ, когда мы стояли на самой окраинѣ воды: онѣ то приближаясь къ намъ, какъ бы ласкали наши ноги, то убѣгая безъ слѣда скрывались въ морѣ. Такимъ образомъ мы тихо шли по краю немного извилистаго берега, сокращая путь занимательными расказами. Октавій говорилъ намъ о своемъ плававіи по морю. Когда мы среди разговора прошли довольно большое пространство, то тою же дорогою отправились въ обратный путь. Достигнувъ того мѣста, гдѣ находились вытянутые на берегъ небольшія суда, висѣвшія на бревнахъ, мы увидѣли мальчиковъ, которые задорясь другъ передъ другомъ бросали на море камешки. Эта игра состоитъ въ томъ, что берутъ на берегу небольшой кругловатый, вылощенный волнами камень; взявши этотъ камень между палецъ наклоняются, сколько можно ниже, почти до земли, и бросаютъ его надъ поверхностію воды; камень или скользитъ и катится по водѣ, когда онъ слегка бросается, или же онъ разсѣкаетъ сильныя волны, погружается, и опять поднимается, если ему данъ сильный толчекъ. Побѣда остается за тѣмъ изъ играющихъ, чей камень пролетаетъ бóльшее пространство и чаще выскакиваетъ.

4. Октавій и я забавлялись такимъ зрѣлищемъ, но Цецилій совершенно не обратилъ вниманія на игры мальчиковъ, не смѣялся при видѣ этого состязанія: молчаливый, смущенный, въ сторонѣ отъ насъ, онъ показывалъ на лицѣ своемъ какой-то печальный видъ. — Что это значитъ? спросилъ я его. Отчего, Цецилій, я не узнаю твоей веселости? Гдѣ эта ясность, которая сіяла въ твоихъ глазахъ даже среди самыхъ серіозныхъ дѣлъ? — Цецилій отвѣчалъ: меня сильно безпокоятъ и колятъ слова Октавія, которыми онъ упрекнулъ тебя въ нерадѣніи, а чрезъ это непрямо, но тѣмъ сильнѣе обвинилъ меня въ невѣжествѣ. Я не хочу на этомъ остановиться: я требую у Октавія объясненія дѣла. Если онъ согласится вступить со мною въ споръ, то узнаетъ, что гораздо легче спорить въ кругу товарищескомъ, нежели разсуждать о предметѣ такъ, какъ разсуждаютъ философы. Сядемъ на каменномъ валу, охраняющемъ купальни и вдающемся въ море, здѣсь можемъ и отдохнуть отъ пути и свободнѣе вести споръ. — Мы сѣли, какъ было сказано; мнѣ предложили занять мѣсто между Октавіемъ и Цециліемъ не ради уваженія или порядка или почета, ибо дружба всегда принимаетъ и почитаетъ всѣхъ на-равнѣ, но чтобы я какъ посредникъ былъ близко къ тому и другому, удобно слышалъ слова и раздѣлялъ спорящихъ. Тогда Цецилій началъ говорить такимъ образомъ. —

5. Хотя, братъ Маркъ, у тебя не остается никакого сомнѣнія относительно предмета, о которомъ мы споримъ, такъ какъ ты тщательно изслѣдовалъ тотъ и другой родъ жизни и, осудивъ одинъ, одобрилъ другой; но теперь ты долженъ вѣрно держать вѣсы правосудія и не склоняться по пристрастію на одну сторону, чтобы твое рѣшеніе не было дѣломъ твоихъ личныхъ чувствъ, а было основано на доводахъ спорящихъ. Итакъ если ты будешь присутствовать при нашемъ спорѣ какъ будто человѣкъ совершенно новый и чуждый той и другой сторонѣ, то легко будетъ доказать, что здѣсь, въ дѣлахъ человѣческихъ все сомнительно, неизвѣстно, невѣрно и только болѣе вѣроятно, нежели истинно. Не удивительно, что нѣкоторые, не желая трудиться надъ открытіемъ истины, скорѣе соглашаются съ какимъ-нибудь мнѣніемъ, нежели стараются о тщательномъ его изслѣдованіи. Тѣмъ болѣе достойно негодованія или соболѣзнованія то, что нѣкоторые, необразованные, невѣжды, чуждые понятія о самыхъ простыхъ искусствахъ, осмѣливаются разсуждать о сущности вещей и Божествѣ, о чемъ въ продолженіе столькихъ вѣковъ спорятъ между собою философы различныхъ школъ. Въ самомъ дѣлѣ, ограниченности человѣческаго ума такъ далеко до познанія Бога, что ему недоступно ни то, что находится надъ нами на небѣ, ни то, что заключено въ глубокихъ нѣдрахъ земли; ему не дано это знать и постигать, и даже нечестиво пытаться проникать въ эти тайны. По справедливости мы могли бы считаться довольно счастливыми, довольно благоразумными, еслибы, слѣдуя древнему изреченію мудреца, больше занимались познаніемъ самихъ себя. Но если предаваясь безсмысленному и напрасному труду, мы заходимъ гораздо далѣе, чѣмъ сколько позволяетъ намъ наша ограниченность; если поверженные на землю, переносимся въ своихъ дерзскихъ порывахъ на самое небо, къ самымъ звѣздамъ, то по крайней мѣрѣ къ этому заблужденію не станемъ придумывать еще пустыхъ и страшныхъ призраковъ. Все произошло изъ первоначальныхъ элементовъ, существовавшихъ въ нѣдрѣ природы: какой же тутъ творецъ Богъ? Всѣ части вселенной образовались, расположились одна подлѣ другой и устроились отъ ихъ случайнаго столкновенія: какой же тутъ устроитель Богъ? Огонь зажегъ звѣзды; образовалъ небо изъ своего вещества, утвердилъ землю посредствомъ тяжести, привлекъ въ море жидкости: къ чему же религія, этотъ страхъ предъ божествомъ, это суевѣріе?? Человѣкъ и всякое животное, которое родится, питается и дышетъ, суть не иное что, какъ произвольное соединеніе элементовъ, на которые какъ человѣкъ такъ и животное опять разрѣшаются, разлагаются и наконецъ исчезаютъ; такимъ образомъ все опять приходитъ къ своему источнику, возвращается къ своимъ началамъ безъ всякаго художника, безъ распорядителя, безъ творца. Соединеніе элементовъ огня производитъ то, что различныя свѣтила всегда сіяютъ надъ землею; вслѣдствіе того, что изъ земли поднимаются испаренія, являются облака; отъ сгущенія сихъ послѣднихъ происходятъ тучи; отъ паденія этихъ тучъ идетъ дождь, дуетъ вѣтеръ, падаетъ градъ; отъ столкновенія различныхъ тучъ происходитъ громъ, удары и блескъ молніи. Эти молніи падаютъ во всякомъ мѣстѣ, ударяются въ горы, въ деревья; безъ разбора поражаютъ храмы и дома, убиваютъ порочныхъ людей, не щадя часто и благочестивыхъ. Что сказать объ этихъ разнообразныхъ неожиданныхъ явленіяхъ, которые безъ порядка, безъ разбора разрушаютъ теченіе всего существующаго? Во время кораблекрушенія одинакова судьба добрыхъ и злыхъ безъ всякаго разбора заслугъ тѣхъ и другихъ. Въ пожарахъ одинаково погибаютъ невинные и преступные. Когда свирѣпствуетъ въ воздухѣ какая-нибудь губительная зараза, всѣ умираютъ безъ разбора. Среди неистовствъ войны лучшіе люди погибаютъ скорѣе другихъ. Во время мира порокъ идетъ рядомъ съ добродѣтелью и даже бываетъ въ почетѣ; такъ что во многихъ случаяхъ не знаешь, гнушаться ли пороками худыхъ людей или завидовать ихъ счастію. Еслибы міромъ управляли провидѣніе божественное и воля какого-нибудь божества, то никогда бы Фаларисъ и Діонисій не удостоились бы царства, Рутилій и Камиллъ не были бы наказаны ссылкою и Сократъ принужденъ умереть отъ яда. Вотъ покрытые плодами деревья, вотъ созрѣвшій хлѣбъ, спѣлый виноградъ повреждаются дождемъ, побиваются градомъ. Или истина сокрыта во мракѣ неизвѣстности, или же, что всего вѣроятнѣе, всѣмъ управляетъ безъ всякихъ законовъ непостояный своенравный случай.

6. Когда такимъ образомъ по всюду встрѣчаешь или рѣшительный случай, или таинственную природу, то не лучше ли всего и почтеннѣе слѣдовать урокамъ предковъ, какъ залогамъ истины, держаться преданной религіи, почитать боговъ, которыхъ родители внушили бояться прежде, чѣмъ мы ближе узнали ихъ? Не слѣдуетъ намъ разсуждать о богахъ, а должно вѣрить предкамъ, которые въ вѣкъ еще простой и близкій къ началу міра, удостоились имѣть этихъ боговъ благодѣтелями или царями. Мы видимъ, что во всѣхъ государствахъ, провинціяхъ, городахъ народы имѣютъ свои отдѣльные священные обряды, и почитаютъ своихъ мѣстныхъ боговъ, напр. Элевзинцы Цереру, Фригійцы Цибелу, Эпидавряне Эскулапа, Халдеи Бела, Сирійцы Астарту, Тавряне Діану, Галлы Меркурія, Римляне — всѣхъ этихъ боговъ. Власть и могущество Римлянъ обнимаетъ весь міръ, простирается за предѣлы океана, далѣе путей солнечныхъ, — за то, что они даже на войнѣ показываютъ свою религіозность, укрѣпляютъ города построеніемъ храмовъ, учрежденіемъ непорочныхъ дѣвъ, предоставленіемъ жрецамъ многихъ почестей: даже осажденные и заключенные въ одномъ Капитоліи, они чтутъ разгнѣванныхъ боговъ, которыхъ иной оставилъ бы давно въ пренебреженіи; безоружные, но вооруженные только благочестіемъ, они проходятъ сквозь войска Галловъ, изумленныхъ ихъ необыкновенной смѣлостію; въ упоеніи побѣды, въ стѣнахъ вражескихъ они преклоняются предъ побѣжденными божествами, ищутъ повсюду чужестранныхъ боговъ и дѣлаютъ ихъ своими, строятъ жертвенники даже неизвѣстнымъ божествамъ. Такимъ образомъ, перенося къ себѣ религіозные культы всѣхъ народовъ, Римъ заслужилъ быть царемъ міра. Отсюда религіозный строй, который непрерывно сохранялся и съ продолженіемъ вѣковъ не умалялся, но возрасталъ, ибо святость обрядовъ и священныхъ учрежденій тѣмъ болѣе возвышается, чѣмъ они древнѣе.

7. Впрочемъ, я не боюсь признаться, что если и ошибаюсь, я предпочитаю мое заблужденіе вашему. Не напрасно наши предки съ такимъ тщаніемъ наблюдали предсказанія авгуровъ, обращались къ гаданіямъ по внутренностямъ животныхъ, воздвигали храмы, устрояли жертвенники. Посмотри въ историческіе книги: и ты узнаешь, какъ они совершали священные обряды всѣхъ религій, чтобы возблагодарить боговъ за ихъ милость, или отвратить угрожающій божескій гнѣвъ или умилостивить гнѣвъ, уже постигшій своею яростію и казнями. Слова мои подтверждаютъ — мать боговъ Идея [1], которая по прибытіи своемъ въ Италію засвидѣтельствовала цѣломудріе одной римской женщины и освободила городъ отъ страха непріятелей; а также статуи, поставленныя въ честь двухъ братьевъ, на берегу озера, какъ они явились, когда на дымящихся и покрытыхъ пѣною коняхъ возвѣстили о побѣдѣ надъ Персеемъ въ тотъ самый день, въ который была одержана побѣда. Свидѣтельствуюсь учрежденіемъ игръ въ честь разгнѣваннаго Юпитера, явившагося во снѣ одному человѣку изъ плебеевъ; свидѣтельствуюсь извѣстнымъ самоотверженіемъ Деціевъ и Курція, бросившагося на своемъ конѣ въ отверстіе глубокой пропасти. А наши презираемыя гаданія даже чаще, чѣмъ мы хотѣли, засвидѣтельствовали присутствіе боговъ. Отъ того-то имя рѣки Алліи [2] такъ несчастно; предпріятіе Клавдія и Юнія противъ Карѳагенцевъ было не столько сраженіемъ сколько рѣшительнымъ пораженіемъ. Тразименское озеро обагрилось кровію Римлянъ потому, что Фламиній презрѣлъ гаданія авгуровъ. Крассъ за насмѣшки надъ Фуріями, заслуживъ ихъ гнѣвъ, заставилъ насъ выручать наши знамена у Парѳянъ. Не стану говорить о многочисленныхъ событіяхъ временъ отдаленныхъ, опущу также и пѣсни поэтовъ о рожденіи боговъ, ихъ милостяхъ и благодѣяніяхъ, пройду молчаніемъ и предсказанія оракуловъ, чтобы не показалась вамъ древность слишкомъ баснословною. Обрати вниманіе на храмы и капища, которые служатъ вмѣстѣ и украшеніемъ и огражденіемъ Рима. Онѣ священны болѣе тѣмъ, что въ нихъ присутствуютъ боги туземные или чужестранные, нежели тѣмъ, что они богаты драгоцѣнными украшеніями и дарами. Оттого близкіе къ Богу вдохновенные прорицатели предсказываютъ будущее, предупреждаютъ объ опасностяхъ, подаютъ исцѣленіе больнымъ, надежду удрученнымъ скорбію, помощь бѣднымъ, утѣшеніе несчастнымъ, облегченіе трудящимся. Даже во время покоя ночнаго мы видимъ, слышимъ, узнаемъ боговъ, которыхъ днемъ нечестиво отвергаемъ и ложно призываемъ въ клятвахъ.

8. Итакъ хотя природа и происхожденіе боговъ неизвѣстны намъ, однако всѣ народы согласно и твердо увѣрены въ ихъ существованіи, такъ, что я не могу выносить такой дерзости, нечестиваго безразсудства тѣхъ людей, которые стали бы отвергать или разрушать религію столь древнюю, столь полезную и спасительную. Пусть Ѳеодоръ Киренскій, или жившій прежде его Діагоръ Мелійскій, которому древность дала прозваніе безбожника, не признавая никакихъ боговъ, пытались разрушить всякое благоговѣніе, всякій страхъ, на которомъ зиждется человѣческое общество; однако тѣ философскія системы, которыя слѣдуютъ этому нечестивому ученію, никогда не будутъ пользоваться славою и уваженіемъ. Протагоръ Авдеритянинъ болѣе дерзко, чѣмъ нечестиво разсуждавшій о богахъ, былъ Аѳинянами выгнанъ изъ ихъ предѣловъ, а сочиненія его были ими публично преданы соженію. И не должно ли глубоко сожалѣть, — я надѣюсь, что вы позволите мнѣ въ порывѣ негодованія говорить съ бóльшею свободою, — не слѣдуетъ ли сожалѣть о томъ, что дерзко возстаютъ противъ боговъ люди жалкой, запрещенной, презрѣнной секты, которые набираютъ въ свое нечестивое общество послѣдователей изъ самой грязи народной, изъ легковѣрныхъ женщинъ, заблуждающихся по легкомыслію своего пола, люди, которые въ ночныхъ собраніяхъ съ своими торжественными постами и безчеловѣчными яствами [3] сходятся не для священныхъ обрядовъ, но для скверностей. Это — люди скрывающіеся, бѣгающіе свѣта, нѣмые въ обществѣ, говорливые въ своихъ убѣжищахъ! Они презираютъ храмы, какъ гробницы боговъ, отвергаютъ боговъ, насмѣхаются надъ священными обрядами; милосердуютъ о бѣдныхъ, если возможно, — сами полунагіе пренебрегаютъ почестями и багряницами жрецовъ. Удивительная глупость, невѣроятная дерзость! Они презираютъ мученія, которые предъ ихъ глазами, а боятся неизвѣстваго и будущаго; они не страшатся смерти, но боятся умереть послѣ смерти. Такъ обольщаетъ ихъ обманчивая надежда вновь ожить и заглушаетъ въ нихъ всякій страхъ.

9. Такъ какъ нечестіе разливается скорѣе при помощи все болѣе усиливающагося съ каждымъ днемъ развращенія нравовъ, то ужасныя святилища этого нечестиваго общества умножаются и наполняются по всему міру. Надо его совсѣмъ искоренить, уничтожить. Эти люди узнаютъ другъ друга по особеннымъ тайнымъ знакамъ и питаютъ другъ къ другу любовь, не будучи даже между собою знакомы; вездѣ между ними образуется какая-то какъ бы любовная связь, они называютъ другъ друга безъ разбора братьями и сестрами для того, чтобъ обыкновенное любодѣяніе чрезъ посредство священнаго имени сдѣлать кровосмѣшеніемъ: такъ хвалится пороками ихъ пустое и безсмысленное суевѣріе. Если бы не было въ этомъ правды, то проницательная молва не приписывала бы имъ столь многихъ и отвратительныхъ злодѣяній. Слышно, что они не знаю по какому нелѣпому убѣжденію почитаютъ голову самаго низкаго животнаго, голову осла [4]: религія достойная тѣхъ нравовъ, изъ которыхъ она произошла! Другіе говорятъ что эти люди почитаютъ... своего предстоятеля и священника [5], и благоговѣютъ какъ бы предъ дѣйствительнымъ своимъ родителемъ. Не знаю, можетъ быть все это ложно, но подозрѣніе очень оправдывается ихъ тайными, ночными священнослуженіями. Говорятъ также, что они почитаютъ человѣка, наказаннаго за злодѣяніе страшнымъ наказаніемъ, и безславное древо креста: значитъ, они имѣютъ алтари приличные злодѣямъ и разбойникамъ, и почитаютъ то, чего сами заслуживаютъ. То, что говорятъ объ обрядѣ принятія новыхъ членовъ въ ихъ общество, извѣстно всѣмъ и не менѣе ужасно. Говорятъ, что посвящаемому въ ихъ общество предлагается младенецъ, который, чтобъ обмануть неосторожныхъ, покрытъ мукою: и тотъ обманутый видомъ муки, по приглашенію сдѣлать будто невинные удары, наноситъ глубокія раны, которыя умерщвляютъ младенца, и тогда, — о нечестіе! присутствующіе съ жадностію пьютъ его кровь и раздѣляютъ между собою его члены. Вотъ какою жертвою скрѣпляется ихъ союзъ другъ съ другомъ, и сознаніе такого злодѣянія обязываетъ ихъ къ взаимному молчанію. Такія священнодѣйствія ужаснѣе всякихъ поруганій святыни. А ихъ вечери извѣстны; объ этомъ говорятъ всѣ, объ этомъ свидѣтельствуетъ рѣчь нашего Циртинскаго оратора [6]. Въ день солнца они собираются для общей вечери со всѣми дѣтьми, сестрами, матерями, безъ различія пола и возраста. Когда послѣ различныхъ яствъ пиръ разгорится и вино воспламенитъ въ нихъ жаръ любострастія, то собакѣ, привязанной къ подсвѣчнику, бросаютъ кусокъ мяса на разстояніи большемъ, чѣмъ длина веревки, которою она привязана: собака, рванувшись и сдѣлавъ прыжокъ, роняетъ и гаситъ свѣтильникъ... [7] Такимъ образомъ всѣ они, если не самымъ дѣломъ, то въ совѣсти дѣлаются кровосмѣсниками, потому что всѣ участвуютъ желаніемъ своимъ въ томъ, что можетъ случиться въ дѣйствіи того или другаго.

10. О многомъ я умалчиваю; потому что очень довольно уже и сказаннаго, а истинность всего или по крайней мѣрѣ большой части этого доказывается самою таинственностію этой развратной религіи. Въ самомъ дѣлѣ, для чего же они всячески стараются скрывать и дѣлать тайною для другихъ то, что они почитаютъ, когда похвальныя дѣла совершаются обыкновенно открыто, и скрываются только дѣла преступныя? Почему они не имѣютъ никакихъ храмовъ, никакихъ жертвенниковъ, ни общепринятыхъ изображеній? Почему они не осмѣливаются открыто говорить и свободно дѣлать свои собранія если не потому, что то, что они почитаютъ и такъ тщательно скрываютъ, достойно наказанія или постыдно? Да и откуда, что такое и гдѣ этотъ Богъ, единый, одинокій, пустынный, котораго не знаютъ ни одинъ свободный народъ, ни одно государство, или по крайней мѣрѣ римская набожность? Только одинъ несчастный народъ іудейскій почиталъ единаго Бога, но и то открыто, — имѣя храмы, жертвенники, священные обряды и жертвоприношенія, впрочемъ и этотъ Богъ не имѣлъ ни какой силы и могущества такъ, что былъ вмѣстѣ съ своимъ народомъ покоренъ Римлянами. А какія диковины, какія странности выдумываютъ христіане! Они говорятъ, что ихъ Богъ, котораго они не могутъ ни видѣть, ни другимъ показать, тщательно слѣдитъ за нравами всѣхъ людей, дѣлами, словами и даже тайными помышленіями каждаго человѣка, всюду проникаетъ и вездѣ присутствуетъ; такимъ образомъ они представляютъ его постоянно безпокойнымъ, озабоченнымъ и безстыдно любопытнымъ, ибо онъ присутствуетъ при всякихъ дѣлахъ, находится во всякихъ мѣстахъ, и оттого занятый всѣмъ міромъ не можетъ обнимать его частей или развлеченный частями, обращать вниманіе на цѣлое. Но это еще не все: христіане угрожаютъ землѣ и всему міру съ его свѣтилами сожженіемъ, предсказываютъ его разрушеніе, какъ будто вѣчный порядокъ природы установленный божескими законами можетъ превратиться, связь всѣхъ элементовъ и составъ неба разрушиться, и громадный міръ, такъ крѣпко сплоченный, ниспровергнуться...

11. Не довольствуясь этимъ нелѣпымъ мнѣніемъ, они прибавляютъ и другія старушичьи басни: говорятъ, что послѣ смерти опять возродятся къ жизни изъ пепла и праха; и съ непонятною увѣренностію принимаютъ эту ложь; подумаешь, что они уже въ самомъ дѣлѣ воскресли. Двойное зло, двойное безуміе! Небу и звѣздамъ, которыя мы оставляемъ въ такомъ же видѣ, въ какомъ ихъ находимъ, они предвѣщаютъ уничтоженіе, себѣ же — людямъ умершимъ, разрушившимся, которые какъ рождаются такъ и умираютъ, обѣщаютъ вѣчное существованіе. По этой-то причинѣ они гнушаются костровъ для сожиганія мертвыхъ и осуждаютъ такой обычай погребенія; какъ будто тѣло, если не будетъ предано огню, чрезъ нѣсколько лѣтъ не разложится въ землѣ само собою; и не все ли равно звѣри ли разорвутъ тѣло, или море поглотитъ его, въ землѣ ли сгніетъ оно, или сдѣлается жертвою огня? Всякое погребеніе для тѣлъ, если они чувствуютъ, есть мученіе, а если не чувствуютъ, то самая скорость истребленія ихъ полезна. Вслѣдствіе такого заблужденія, они себѣ однимъ какъ добрымъ обѣщаютъ блаженную и вѣчную жизнь по смерти, а прочимъ, какъ нечестивымъ, вѣчное мученіе. Многое могъ бы я прибавить къ этому, если бы не спѣшилъ окончить мою рѣчь. Нечестивцы они сами, — объ этомъ я уже говорилъ и больше не стану. Но если бы даже я призналъ ихъ праведниками, то по мнѣнію большинства, судьба дѣлаетъ человѣка или добрымъ или порочнымъ; въ этомъ и вы согласитесь со мною. Ибо дѣйствія человѣческія, которыя другіе относятъ къ судьбѣ, вы приписываете Богу; такъ послѣдователями вашего ученія дѣлаются не всѣ люди произвольно, но только избранные Богомъ; слѣдовательно вы дѣлаете изъ Бога несправедливаго судью, который наказываетъ въ людяхъ дѣло жребія, а не воли. Однако я желалъ бы знать, безъ тѣла или съ тѣломъ и съ какимъ — новымъ или прежнимъ воскреснетъ каждый изъ васъ? Безъ тѣла? Но безъ него сколько я знаю, нѣтъ ума, ни души, нѣтъ жизни. Съ прежнимъ тѣломъ? Но оно давно разрушилось въ землѣ. Съ новымъ тѣломъ? Въ такомъ случаѣ рождается новый человѣкъ, а не прежній возстановляется. Но вотъ уже прошло столько времени, протекли безчисленные вѣка, а ни одинъ изъ умершихъ не возвратился изъ преисподней, даже наподобіе Протезилая хотя бы на нѣсколько часовъ, только для того, чтобы дать намъ убѣдительный примѣръ воскресенія. Все это не иное что, какъ вымыслы разстроеннаго ума, нелѣпыя мечты, облеченныя лживыми поэтами въ прелестные стихи; а вы легковѣрные не постыдились приписать вашему Богу.

12. Вы не пользуетесь опытомъ настоящаго, чтобы убѣдиться въ обманчивости своихъ напрасныхъ надеждъ; подумайте, несчастные, пока еще живете, о томъ, что можетъ ожидать васъ по смерти. Большая часть изъ васъ, притомъ лучшая, какъ вы говорите, терпитъ бѣдность, страдаетъ отъ холода и голода, обременена тяжкимъ трудомъ, и вотъ Богъ допускаетъ это или будто не замѣчаетъ: Онъ не хочетъ или же не можетъ помочь вамъ; значитъ, Онъ слабъ или несправедливъ. Не чувствуешь ли ты, мечтающій о будущей жизни послѣ смерти, своего положенія, когда тебя угнѣтаютъ бѣдствія, жжетъ лихорадка, терзаетъ какая-нибудь скорбь? Не чувствуешь ли тогда своей бренности? Несчастный, все обличаетъ тебя невольно въ твоей слабости, и ты не признаешься. Но оставимъ говорить объ общихъ бѣдствіяхъ. Вотъ предъ вами угрозы, пытки, казни, и кресты, приготовленные уже не для того чтобы вы имъ поклонялись, а для вашего распятія, огни, о которыхъ вы пророчите и которыхъ вмѣстѣ боитесь: гдѣ же тотъ Богъ, который не оказываетъ помощи живымъ, а помогаетъ умершимъ возвратиться къ жизни? И не безъ вашего ли Бога Римляне достигли власти и господства надъ всѣмъ міромъ и надъ вами самими? Вы же между прочимъ, удрученные заботами и безпокойствомъ, чуждаетесь даже благопристойныхъ удовольствій, не посѣщаете зрѣлищъ, не присутствуете на праздникахъ нашихъ, не участвуете въ общественныхъ пиршествахъ, гнушаетесь священныхъ игръ, жертвенныхъ яствъ и вина. Такъ вы отвергаете нашихъ боговъ и вмѣстѣ боитесь ихъ. Вы не украшаете своихъ головъ цвѣтами, не умащаете тѣла благовоніями, — вы бережете умащенія для погребенія мертвыхъ, — вы даже не украшаете вѣнками гробницъ: всегда блѣдные и запуганные, достойные жалости, впрочемъ со стороны нашихъ боговъ. Несчастные, вы и здѣсь не живете и тамъ не воскреснете. Но если въ васъ есть хоть нѣсколько здраваго смысла и благоразумія, перестаньте изслѣдовать тайны и законы вселенной, оставьте небесныя сферы; довольно для васъ, людей грубыхъ, невѣжественныхъ, необразованныхъ, и того, что находится подъ вашими ногами; кто не имѣетъ способности понимать земное, человѣческое, тому тѣмъ болѣе не должно изслѣдовать божеское.

13. Если же у васъ есть страсть къ философствованію, то пусть каждый подражаетъ, сколько можно, Сократу первому изъ мудрецовъ. Когда этому мужу предлагали вопросы о небесномъ, то онъ обыкновенно отвѣчалъ такъ: «что выше насъ, то не касается насъ» [8]. По справедливости оракулъ засвидѣтельствовалъ превосходную мудрость Сократа, и Сократъ самъ чувствовалъ, что если онъ превознесенъ предъ всѣми, то не потому, чтобъ онъ зналъ все, а потому, что позналъ, что не знаетъ ничего. Итакъ въ признаніи невѣдѣнія заключается величайшая мудрость. Отсюда и получило свое начало умѣренное сомнѣніе Архезилая, Карнеада и очень многихъ академиковъ, относительно высшихъ вопросовъ. Такой образъ философствованія безопасенъ для неученыхъ и славенъ для ученыхъ. Что же? Осторожность Симонида Милетскаго не достойна ли нашего удивленія и подражанія? Когда тиранъ Гіеронъ спрашивалъ этого философа, чтó и какъ онъ думаетъ о богахъ, то Симонидъ сперва потребовалъ у него день на размышленіе, по прошествіи дня онъ выпросилъ два дня, потомъ еще два дня; когда же наконецъ Гіеронъ хотѣлъ узнать причину такой медленности; Симонидъ сказалъ, что чѣмъ далѣе онъ предавался размышленію, тѣмъ темнѣе становилась для него истина. И по моему мнѣнію, должно оставлять все сомнительное такъ, какъ оно есть; и, послѣ того какъ столько и такіе великіе люди остаются въ сомнѣніи, не должно дерзко и безразсудно бросаться съ своимъ мнѣніемъ въ другую сторону, чтобы не ввести нелѣпыхъ басенъ или не уничтожить всякой религіи.

14. Такъ говорилъ Цецилій, и улыбаясь, — потому что вылившаяся его рѣчь охладила жаръ его негодованія — присовокупилъ: чтó на мои слова осмѣлится сказать Октавій изъ поколѣнія Плавта [9], первый изъ хлѣбопековъ [10] и послѣдній изъ философовъ? — Погоди торжествовать, сказалъ я ему, надъ Октавіемъ. Не должно тебѣ ликовать своимъ краснорѣчіемъ прежде, нежели скажетъ свою рѣчь и тотъ и другой изъ спорящихъ, тѣмъ болѣе что вашъ споръ идетъ не о славѣ, а объ истинѣ. Твоя рѣчь живая и разнообразная весьма понравилась мнѣ, но меня занимаютъ другія соображенія не о настоящемъ именно спорѣ, но вообще объ образѣ разсужденія, ибо отъ таланта спорящихъ, отъ ихъ краснорѣчія часто измѣняется положеніе самой очевидной истины. Это случается, какъ извѣстно, вслѣдствіе легкомыслія слушающихъ, которые красотою словъ отвлекаются отъ разбора самого дѣла и безъ разсужденія соглашаются со всѣмъ сказаннымъ: они не могутъ отличить ложь отъ истины, не зная, что и въ невѣроятномъ бываетъ истина, и въ вѣроятномъ находится ложь. Чѣмъ чаще приходится имъ вѣрить словамъ другихъ, тѣмъ легче они поддаются вліянію ловкихъ людей: такъ они постоянно обманываются по своему безразсудству. Вмѣсто того, чтобъ обвинять въ этомъ слабость своего сужденія, они жалуются на то, что все невѣрно, и осуждая все, готовы скорѣе все отвергнуть, чѣмъ разсуждать о предметахъ спорныхъ. Итакъ намъ нужно остерегаться, чтобы не питать ненависти ко всѣмъ разсужденіямъ, какъ бываетъ со многими простыми людьми, которые доходятъ до отвращенія и ненависти ко всѣмъ людямъ. Люди слишкомъ довѣрчивые попадаютъ въ ловушку тѣмъ, которые имъ кажутся хорошими людьми, потомъ узнавъ такую ошибку, они становятся подозрительными ко всѣмъ, и боятся даже, какъ худыхъ людей, тѣхъ, кого могли бы считать весьма хорошими людьми. Такъ какъ во всякомъ спорномъ дѣлѣ встрѣчаются два обстоятельства: съ одной стороны истина по большей части бываетъ темна, а съ другой удивительная тонкость рѣчи при обиліи словъ принимаетъ видъ основательнаго доказательства, то мы будемъ внимательны и по возможности тщательно взвѣсимъ то и другое для того, чтобы хотя и похвалить искусство, но избрать, одобрить и принять только истину.

15.Ты, сказалъ мнѣ Цецилій, не исполняешь долга справедливаго судьи. Мнѣ очень обидно, что при началѣ важнаго спора ты подрываешь силу моей рѣчи, между тѣмъ какъ Октавій готовится только говорить. — Если онъ можетъ, отвѣчалъ я, пусть обдумываетъ ее; но замѣчанія, за которыя меня упрекаетъ, я предложилъ для общей пользы, если не ошибаюсь, — для того, чтобы по тщательномъ испытаніи произнести приговоръ, основываясь не на красотѣ рѣчи, но на твердости самого дѣла. Но не слѣдуетъ долѣе развлекать вниманіе твоею жалобою, а нужно въ совершенномъ молчаніи выслушать отвѣтъ нашего Октавія, который уже съ нетерпѣніемъ ждетъ своей очереди.

16.Я буду говорить, началъ Октавій, сколько мнѣ позволятъ силы; ты же долженъ соединиться со мной для того, чтобы правдивыми словами, какъ чистою водою, смыть черныя пятна поруганій на насъ. Я не скрою, что еще съ самаго начала была мнѣ замѣтна неопредѣленность и шаткость въ мнѣніяхъ любезнаго Цецилія, такъ, что трудно рѣшить, затмилась ли твоя ученость или она пошатнулась вслѣдствіе заблужденія. То онъ говорилъ, что вѣритъ въ боговъ, то выражалъ сомнѣніе о нихъ, такъ что неопредѣленность его положенія не даетъ твердой опоры для моего отвѣта. Я не вѣрю, и не хочу думать, что бы мой Цецилій позволилъ себѣ это съ лукавымъ намѣреніемъ: простота его характера не мирится съ такою хитростію. Что же? Какъ незнающій истинной дороги останавливается въ недоумѣніи тамъ, гдѣ одна дорога развѣтляется на многія, и не рѣшается ни признать всѣ вѣрными, ни выбрать какую-нибудь одну; такъ не имѣющій твердаго сужденія объ истинѣ развлекается и колеблется въ своихъ мысляхъ, когда въ немъ посѣяно сомнѣніе. И нисколько не удивительно, что Цецилій часто впадаетъ въ противорѣчія, и колеблется между мнѣніями противоположными одно другому. Чтобы этого болѣе не было, я постараюсь его убѣдить и опровергнуть всѣ его слова, какъ ни многоразличны они. Какъ скоро будетъ утверждена и доказана одна истина, то не будетъ мѣста сомнѣнію и колебаніямъ относительно прочихъ. Мой братъ высказалъ, что ему противно, возмутительно и больно то, что неученые, бѣдные, неискусные (христіане) берутся разсуждать о вещахъ небесныхъ; но онъ долженъ бы подумать, что всѣ люди, безъ различія возраста, пола и состоянія, созданы разумными и способными понимать, и что они не получили мудрость, какъ даръ счастія, но носятъ ее въ себѣ, какъ даръ природы; что даже мудрецы или тѣ, которые сдѣлались извѣстными, какъ изобрѣтатели искусствъ, прежде чѣмъ пріобрѣли себѣ славное имя своимъ талантомъ, считались людьми необразованными, неучеными, полунагими; что богатые, привязанные къ своимъ сокровищамъ, привыкли больше смотрѣть на свое золото, чѣмъ на небо, а наши въ своей бѣдности нашли истинное познаніе и научили другихъ. Отсюда видно, что умственныя дарованія не достаются по богатству, не пріобрѣтаются чрезъ прилежаніе, а раждаются вмѣстѣ съ происхожденіемъ самого духа. Посему нѣтъ ничего возмутительнаго или прискорбнаго въ томъ, что каждый занимается изслѣдованіемъ вещей божественныхъ, образуетъ свои мнѣнія и высказываетъ ихъ, такъ какъ дѣло состоитъ не въ достоинствѣ изслѣдующихъ, а въ истинѣ изслѣдованія. Далѣе, чѣмъ безъискусственнѣе рѣчь, тѣмъ яснѣе доказательство, потому что оно не подкрашено блестящимъ краснорѣчіемъ и прелестію слова, но представлено въ своей естественной формѣ по руководству истины.

17. Я вовсе не думаю противорѣчить Цецилію, который прежде всего старался показать, что человѣкъ долженъ познать себя и изслѣдовать — чтó онъ такое, откуда и почему произошелъ: сложился ли изъ элементовъ, или произошелъ отъ сцѣпленія атомовъ, или всего лучше — онъ сотворенъ, образованъ и получилъ душу отъ Бога? Но мы не можемъ изслѣдовать и познать человѣка, не изслѣдуя всей совокупности предметовъ, потому что все такъ связно и находится въ такомъ единствѣ и сцѣпленіи, что если мы тщательно не изслѣдуемъ божественной природы, то не поймемъ человѣческой, точно также какъ не можешь быть хорошимъ дѣятелемъ на гражданскомъ поприщѣ, если вполнѣ не узнаешь этого общаго всѣмъ гражданства міра. Притомъ же главнымъ образомъ мы отличаемся отъ животныхъ тѣмъ, что они, наклоненные и обращенные къ землѣ, не способны видѣть ничего другаго кромѣ пищи; между тѣмъ какъ мы, имѣя лице обращенное впередъ, и взоръ устремленный на небо, и будучи одарены способностію говорить и умомъ, посредствомъ котораго мы познаемъ Бога, чувствуемъ Его и подражаемъ Ему, — мы не должны, не можемъ не знать небесной красоты, такъ поражающей наши глаза и всѣ чувства. Искать на землѣ того, что должно находить на высотѣ небесной, это самое оскорбительное святотатство. Тѣ люди, которые думаютъ, что весь этотъ благоустроенный міръ не божественнымъ Разумомъ созданъ, а составился изъ извѣстныхъ частей, соединившихся между собою безъ всякой цѣли, — тѣ не имѣютъ, мнѣ кажется, ни разума, ни мысли, ни даже глазъ. Въ самомъ дѣлѣ если только поднимешь взоры на небо и разсмотришь то, что подъ нимъ и на немъ, то можетъ ли быть что-нибудь яснѣе и достовѣрнѣе той истины, что есть нѣкоторое Существо превосходнѣйшаго разума, которое проникаетъ, движетъ, сохраняетъ и направляетъ всю природу. Посмотри на самое небо. Какъ широко оно раскинулось! Какое быстрое движеніе совершается тамъ! Посмотри на него ночью, когда оно испещрено звѣздами, или днемъ, когда оно сіяетъ яркими лучами солнца, и ты узнаешь, въ какомъ удивительномъ, божественномъ равновѣсіи держитъ его Верховный Управитель. Обрати вниманіе на то, какъ отъ движенія солнца происходитъ годъ, и какъ луна, то прибывая, то убывая, измѣряетъ мѣсяцы. Говорить ли о постоянной смѣнѣ дня и ночи, которая назначаетъ намъ время для труда и отдыха? Но предоставимъ астрономамъ подробнѣе сказать о звѣздахъ, какъ онѣ управляютъ движеніями мореплавателей или опредѣляютъ время сѣянія и жатвы: все это не только не могло произойдти, образоваться и придти въ порядокъ безъ верховнаго Художника, безъ совершеннѣйшаго Разума, но даже не можетъ быть воспринято, изслѣдовано и постигнуто безъ величайшаго усилія и дѣятельности разума. Что я скажу о столь правильно совершающихся перемѣнахъ временъ года и плодовъ? Не указываютъ ли намъ на своего Виновника весна съ своими цвѣтами, лѣто съ своими жатвами, осень съ спѣлыми и пріятными плодами и зима, изобилующая оливами? Легко разстроился бы такой порядокъ, если бы не поддерживался высшимъ Разумомъ. А какая предусмотрительность видна въ томъ, что даны намъ весна и осень съ своей средней температурой, чтобы зима не томила насъ только своимъ холодомъ и лѣто не палило своимъ жаромъ, и что незамѣтны и нечувствительны переходы изъ одного времени года въ другое! Обрати свое вниманіе на море — оно ограничивается закономъ берега! Посмотри, какъ всѣ растенія получаютъ свою жизнь изъ внутренности земли. Посмотри на вѣчно волнующійся океанъ, на эти всегда струящіеся источники, на эти рѣки, никогда не останавливающіяся въ своемъ теченіи. Что сказать объ этихъ правильно расположенныхъ возвышеніяхъ горъ, объ извилинахъ холмовъ, объ обширномъ протяженіи равнинъ? Что сказать о разнообразіи защиты животныхъ другъ противъ друга? Однѣ изъ нихъ вооружены рогами, другіе снабжены острыми зубами, третьи защищены копытами, четвертые имѣютъ острое жало, одни укрываются скоростію своего бѣга, другіе быстротою полета! Особенно же въ красотѣ нашего образа открывается, что Богъ есть художникъ: прямое положеніе, взоръ устремленный къ верху, глаза помѣщенные высоко какъ бы на сторожевой башнѣ и всѣ прочія чувства, расположенныя какъ бы въ укрѣпленіи.

18. Но не будемъ останавливаться на частностяхъ; вообще должно сказать, что въ человѣческомъ составѣ нѣтъ ни одного члена, который не удовлетворялъ бы какой-либо нуждѣ и не служилъ бы къ украшенію, и, что всего удивительнѣе, при общемъ у всѣхъ насъ видѣ, каждый имѣетъ нѣкоторыя отличительныя черты. Такимъ образомъ всѣ мы и похожи другъ на друга, и вмѣстѣ отличаемся одинъ отъ другаго. Что же сказать объ образѣ рожденія, о любви къ чадородію? Не вложено ли это Богомъ? Груди женщины съ приближеніемъ времени рожденія наполняются молокомъ, и какъ младенецъ въ утробѣ созрѣваетъ по мѣрѣ накопленія молока! Богъ печется не о цѣломъ только, но и о частяхъ. Напримѣръ Британія имѣетъ недостатокъ въ солнцѣ, но зато согрѣвается теплотою моря, окружившаго ее со всѣхъ сторонъ; рѣка Нилъ умѣряетъ сухость Египта; Евфратъ удобряетъ почву Месопотаміи: Индъ, говорятъ, увлажняетъ и дѣлаетъ плодородными страны Востока. Когда ты при входѣ въ какой-нибудь домъ видишь по всюду вкусъ, порядокъ, красоту, то конечно подумаешь, что имъ управляетъ хозяинъ и что онъ гораздо превосходнѣе, чѣмъ всѣ эти блага; подумай же, что и въ домѣ этого міра, когда смотришь на небо и на землю и находишь въ нихъ промышленіе, порядокъ и законъ — есть Господь и Отецъ всего, Который прекраснѣе самыхъ звѣздъ и частей всего міра. А когда нельзя сомнѣваться въ Провидѣніи, ты долженъ же изслѣдовать, управляется ли небесное царство властію одного или произволомъ многихъ. И этотъ вопросъ не трудно уяснить, когда размыслишь о земныхъ царствахъ, которыя суть образы небеснаго. Гдѣ царствованіе многихъ соправителей начиналось вѣрностію и кончилось безъ кровопролитія? Не говорю о Персахъ, по ржанію коней гадающихъ о власти, и опускаю баснословный разсказъ о братьяхъ Ѳиванцахъ; весьма извѣстна исторія о двухъ близнецахъ, спорившихъ о томъ, кому изъ нихъ владѣть хижиной и пастухами; всѣмъ также извѣстны войны между зятемъ и тестемъ; удѣлъ столь обширной власти былъ слишкомъ малъ для двоихъ. Далѣе, посмотри: одинъ царь у пчелъ, одинъ вожатый у овецъ, одинъ предводитель у стада. Ужели же ты думаешь, что на небѣ раздѣлена верховная власть и раздроблено полномочіе этого истиннаго и божественнаго господства? Очевидно, что Богъ, Отецъ всѣхъ вещей, не имѣетъ ни начала ни конца; всему давая начало, Онъ Самъ вѣченъ; Онъ былъ прежде міра, Самъ будучи для себя міромъ. Онъ несущее вызвалъ къ бытію Своимъ Словомъ, привелъ въ порядокъ Своимъ разумомъ, совершилъ Своею силой. Его нельзя видѣть, Онъ слишкомъ величественъ; Его нельзя осязать, Онъ слишкомъ тонокъ, Его нельзя измѣрить, Онъ выше чувствъ, безконеченъ, неизмѣримъ и во всемъ своемъ величіи извѣстенъ только Самому Себѣ; наше же сердце слишкомъ тѣсно для такого познанія, и потому мы тогда только Его оцѣниваемъ достойно, когда называемъ Его неоцѣненнымъ. Я скажу, какъ я думаю: кто мнитъ познать величіе Божіе, тотъ умаляетъ Его, а кто не хочетъ умалять Его, тотъ не знаетъ Его. И не ищи другаго имени для Бога: Богъ — Его имя. Тогда нужны слова, когда надо множество боговъ разграничить отдѣльными для каждаго изъ нихъ собственными именами. А для Бога Единаго имя Богъ — выражаетъ все. Если я назову Его отцемъ, ты будешь представлять Его земнымъ, если назову царемъ, ты вообразишь Его плотскимъ; если назову господиномъ, ты будешь о Немъ думать, какъ о смертномъ. Но откинь въ сторону всѣ прибавленія именъ и увидишь Его славу. И не на моей ли сторонѣ всеобщее согласіе? Я слышу, какъ народъ простирая руки къ небу, никакого другаго имени не употребляетъ, кромѣ «Бога», говоритъ: «великъ Богъ, Богъ истиненъ, если Богу угодно». Что это — естественная рѣчь народа или слово вѣрующаго христіанина? И тѣ, которые хотятъ имѣть верховнымъ владыкою Юпитера, заблуждаются только касательно имени, но они согласны съ нами о единствѣ власти. Поэты также прославляютъ «единаго Отца боговъ и людей» и говорятъ, что «такова душа у смертныхъ, какою создалъ ее Отецъ всего».

19. Что можетъ быть яснѣе и справедливѣе словъ Мантуанскаго поэта Марона, который говоритъ, что изначала разумъ приводитъ въ движеніе и духъ животворитъ небо и землю и остальныя части міра; отсюда произошелъ человѣческій родъ, всѣ породы скота и всѣ прочія животныя. Потомъ въ другомъ мѣстѣ онъ этотъ разумъ и духъ называетъ Богомъ. Вотъ собственныя его слова: «Богъ проникаетъ всюду на землѣ, въ морѣ и въ глубинѣ небесной. Отъ Него получаютъ бытіе и люди, и животныя, отъ Него огонь и дождь». Не такъ же ли точно и мы называемъ Бога Умомъ, Разумомъ, Духомъ? Пересмотримъ, если угодно, ученія философовъ, и мы увидимъ, что всѣ они, хотя въ различныхъ словахъ, но на самомъ дѣлѣ выражаютъ одну и туже мысль. Я опущу тѣхъ простыхъ и древнихъ мужей, которые за свои изреченія заслужили названіе мудрецовъ. Начну съ Ѳалеса Милетскаго, который первый изъ всѣхъ началъ разсуждать о вещахъ небесныхъ. Онъ считалъ воду началомъ вещей, а Бога тѣмъ Разумомъ, который образовалъ изъ воды все существующее. Мысль о водѣ и духѣ слишкомъ глубокая и возвышенная, чтобы могла быть изобрѣтена человѣкомъ, — она предана отъ Бога. Видишь, какъ мысль этого древнѣйшаго философа совершенно согласна съ нами. Далѣе Анаксименъ и послѣ Діогенъ Аполонійскій Бога считали воздухомъ безконечнымъ и неизмѣримымъ. И мнѣніе этихъ философовъ о божествѣ похоже на наше. Анаксагоръ представляетъ Бога безконечнымъ Умомъ. По Пиѳагору Богъ, есть духъ разлитый во всей природѣ, отъ котораго получаютъ жизнь всѣ животныя. Извѣстно, что Ксенофанъ считалъ Бога безконечнымъ, имѣющимъ разумъ, а Антисѳенъ говорилъ, что хотя много народныхъ боговъ, но собственно главный Богъ одинъ. Спевзиппъ признавалъ Бога одушевляющею силою, которая управляетъ всѣмъ міромъ. Что же Демокритъ? Хотя онъ первый изобрѣлъ ученіе объ атомахъ, однако и онъ не называетъ ли Богомъ природу, посылающую образы предметовъ, и умъ, ихъ воспріемлющій? Стратонъ также называетъ природу Богомъ; и Эпикуръ, который представлялъ боговъ праздными, или вовсе не признавалъ ихъ бытіе, поставляетъ однако выше всего природу. Аристотель, хотя говорилъ различно, однако всегда держался мнѣнія о единой власти; ибо онъ называлъ Бога то разумомъ, то міромъ, или же подчинялъ міръ Богу. Гераклитъ Понтійскій также приписывалъ Богу высшій разумъ. Ѳеофрастъ, Зенонъ, Хризиппъ и Клеанѳъ, хотя расходились между собою въ мнѣніяхъ, однако единогласно признаютъ единство Провидѣнія. Клеанѳъ называлъ божество то умомъ, то духомъ, то эѳиромъ, то разумомъ. Наставникъ его Зенонъ говоритъ, что начало всего есть естественный и божественный законъ, называемый то эѳиромъ, то разумомъ. И когда онъ говоритъ, что Юнона есть воздухъ, Юпитеръ — небо, Нептунъ — море, Вулканъ — огонь, и прочихъ боговъ подобнымъ образомъ возводитъ къ элементамъ, то обличаетъ и сильно подрываетъ общее заблужденіе. Точно также почти Хризиппъ считалъ Богомъ то разумную природу, то міръ, то неизбѣжную судьбу; онъ подражалъ Зенону, и въ физіологическомъ изъясненіи пѣсней Гезіода, Гомера и Орфея. У Діогена Вавилонскаго мы находимъ цѣлую систему для изъясненія рожденія Юпитера, происхожденія Минервы и прочихъ, — и выходитъ, что это — имена вещей, а не боговъ. Ученикъ Сократа Ксенофонтъ говорилъ, что образъ бытія истиннаго Бога для насъ недоступенъ и что посему не должно стараться его познать. Аристонъ Хіосскій училъ, что Богъ непостижимъ. Оба они чувствовали величіе Божіе въ самомъ отчаяніи понять Его. Платонъ гораздо яснѣе и по содержанію и по выраженію изложилъ свое ученіе о божествѣ, и его можно было бы принять за небесное, если бы только оно не было омрачено примѣсью народныхъ убѣжденій. Такъ въ Тимеѣ Платонъ говоритъ, что Богъ по самому своему имени есть отецъ всего міра, творецъ души, создатель неба и земли; что Его трудно познать по Его необъятному и безпредѣльному могуществу, и если познаешь Его, невозможно то высказать публично. Это ученіе весьма сходно съ нашимъ; ибо и мы признаемъ Бога, и называемъ Его отцомъ всего и никогда не говоримъ о Немъ публично, развѣ только когда насъ спрашиваютъ о Немъ.

20. Я изложилъ мнѣнія почти всѣхъ философовъ, которыхъ лучшая слава въ томъ, что они хотя, различными именами, указывали единаго Бога, такъ-что иной подумаетъ, что или нынѣшніе христіане философы, или философы были уже тогда христіанами. Если же міръ управляется Провидѣніемъ и ведется волею единаго Бога, то намъ не должно впадать въ общее заблужденіе, и слѣдовать невѣжеству древнихъ, увлеченныхъ своими баснями, ибо оно опровергнуто мнѣніями ихъ же собственныхъ философовъ, которымъ принадлежитъ авторитетъ и древности и разумности. Наши предки были такъ легковѣрны, что безрасудно вѣрили разнымъ страннымъ выдумкамъ, каковы — Сцилла съ многими тѣлами, Химера въ различныхъ формахъ, Гидра возраждающаяся отъ нанесеныхъ ранъ, Центавры — смѣсь человѣка съ лошадью; вообще, что угодно было выдумать молвѣ, то наши предки охотно слушали. Что же сказать о нелѣпыхъ басняхъ — о превращеніяхъ людей въ птицъ и звѣрей, въ деревья и цвѣты: еслибъ это было когда-нибудь, то случалось бы и теперь, а такъ какъ это не можетъ быть, то значитъ, никогда и не было. Подобную же неразборчивость, легковѣріе и невѣжественную простоту наши предки оказали и въ принятіи боговъ: они воздавали благоговѣйное почтеніе своимъ царямъ, желали видѣть ихъ въ изображеніяхъ, старались увѣковѣчить ихъ память посредствомъ статуй; и чтó было принято ради утѣшенія, стало потомъ предметомъ священнымъ. Наконецъ, прежде нежели открылись сообщенія между странами земнаго шара и народы стали заимствовать другъ у друга обычаи и религіозные обряды, каждый народъ почиталъ своего основателя или знаменитаго военачальника, или цѣломудренную царицу, ставшую выше своего пола, или изобрѣтателя какого-нибудь искусства, какъ достойнаго доброй памяти гражданина. Такимъ образомъ они и воздавали награду почившимъ, и подавали примѣръ своимъ потомкамъ.

21. Читай сочиненія историковъ или мудрецовъ и ты согласишься въ этомъ со мною. Эвемеръ показываетъ, что всѣ божества суть люди обоготворенные за свои добродѣтели или за благодѣянія и разсказываетъ о времени ихъ рожденія, ихъ отечествѣ, ихъ гробницахъ по разнымъ землямъ, напримѣръ Юпитерѣ Критскомъ, Аполлонѣ Дельфійскомъ, Изидѣ Фаросской и Церерѣ Элевзинской. Продикъ говорилъ, что были возводимы въ боговъ люди, которые во время своихъ странствованій принесли людямъ пользу своими открытіями. Мнѣніе Продика раздѣляетъ и Персей, который называетъ одними и тѣми же именами и открытыя произведенія земли и самыхъ открывателей ихъ, какъ это показываетъ изреченіе комика: Венера вянетъ безъ Вакха и Цереры. Александръ Великій, Македонскій, въ знаменитомъ письмѣ къ своей матери писалъ, что одинъ жрецъ, устрашенный его могуществомъ, открылъ ему тайну, что боги не что иное, какъ люди, и что Вулканъ былъ первый изъ обоготворенныхъ людей, а послѣ него того же удостоилось поколѣніе Юпитера. Обрати свое вниманіе на систръ [11] Изиды, привратившейся въ ласточку; посмотри на могилу Озириса или Сераписа, члены котораго были разбросаны, разсмотри наконецъ священныя мѣста, жертвоприношеніе и мистеріи, и ты найдешь тутъ трагическія развязки, смерть, погребенія, рыданія и скорбь несчастныхъ боговъ. Лишившись сына Изида предается скорби, плачетъ о немъ, ищетъ его вмѣстѣ съ обстриженными жрецами своими и Кинокефаломъ [12], и несчастные ея чтители также бьютъ себя въ грудь и раздѣляютъ скорбь неутѣшной матери; но какъ скоро нашли младенца, Изида радуется, жрецы восторгаются, и виновникъ находки Кинокефалъ торжествуетъ; такимъ образомъ они каждый годъ теряютъ то, что находятъ, и находятъ то, что теряютъ. Не смѣшно ли оплакивать то, что обожаемъ, обожать то, что оплакиваемъ? Этотъ культъ, бывшій нѣкогда у Египтянъ, нынѣ находится и у Римлянъ. Такъ Церера, съ зажженными факелами, со змѣемъ, горестная и разстроенная, ищетъ тамъ и сямъ свою дочь, Прозерпину похищенную внезапно и обезчещенную: — вотъ и Элевзинскія таинства. А каковы священныя торжества въ честь Юпитера? Коза — его кормилица, и онъ младенецъ похищается отъ жаднаго отца для того, чтобы онъ не пожралъ его; корибанты производятъ шумъ кимвалами для того, чтобы отецъ не слышалъ крика младенца. А когда Цибела Диндимская, стыдно говорить, не могла склонить къ прелюбодѣянію съ ней своего несчастнаго любимца, потому что была не красива и стала стара какъ мать многихъ боговъ, то оскопила его, чтобы сдѣлать бога евнуха. Вотъ почему галлы [13] и евнухи чтутъ ее искаженіемъ своего тѣла. Но это уже скорѣе мученія, а не священные обряды. Что же сказать о формахъ и внѣшнемъ видѣ вашихъ боговъ? Не выражается ли въ нихъ безобразіе и отвратительность вашихъ боговъ? Вулканъ — богъ хромой и немощный; Аполлонъ столько вѣковъ безбородый, Эскулапъ съ огромной бородой, не смотря на то, что сынъ юнаго Аполлона, Нептунъ съ глазами свѣтло-зелеными, Минерва съ голубыми, Юнона съ бычачьими глазами; Меркурій съ крылатыми ногами, Панъ съ копытами, Сатурнъ съ кандалами на ногахъ; Янусъ съ двумя лицами какъ бы для того, чтобы ходить задомъ, Діана высоко подпоясанная охотница, Діана Ефесская имѣетъ огромныя груди, а Діана Тривія три головы и много рукъ. Далѣе, самъ Юпитеръ вашъ представляется то безбородымъ то имѣющимъ бороду, — называемый Аммонъ, имѣетъ рога. Капитолійскій — носитъ молніи, Юпитеръ Лаціаръ — обагренъ кровію, а къ Юпитеру Феретрію нельзя подойдти. Не буду говорить о множествѣ Юпитеровъ; столько чудовищъ Юпитера, сколько его именъ. Эригона повѣшена на петлѣ, какъ Дѣва между звѣздами, Касторы для того, чтобы жить, поперемѣнно умираютъ; Эскулапъ, для того чтобы явиться богомъ, убивается громомъ, Геркулесъ сожигается этейскими огнями, чтобы не быть болѣе человѣкомъ.

22. Вотъ басни и заблужденія, которыя наслѣдовали мы отъ невѣжественныхъ отцевъ; и что всего тяжелѣе, они составляютъ предметъ нашихъ занятій, нашего изученія, особенно же пѣснопѣній поэтовъ, которые весьма много повредили истинѣ своимъ авторитетомъ. И потому справедливо Платонъ знаменитаго Гомера, прославленнаго и увѣнчаннаго, исключилъ изъ республики, которую онъ изобразилъ въ своемъ сочиненіи. Ибо этотъ преимущественно поэтъ при описаніи Троянской войны хотя и для забавы, вмѣшалъ вашихъ боговъ въ событія и дѣла человѣческія. Онъ раздѣлилъ ихъ на двѣ спорящія стороны, ранилъ Венеру, связалъ, ранилъ и обратилъ въ бѣгство Марса; разсказалъ о томъ, какъ Юпитеръ былъ освобожденъ Бріареемъ, чтобъ его не связали другіе боги; какъ онъ оплакалъ кровавыми слезами сына Сарпедона, котораго никакъ не могъ избавить отъ смерти, и какъ воспламенившись любовію сильнѣе, чѣмъ съ другими любодѣйцами, предался сладострастію съ женою Юноною. Здѣсь Геркулесъ убираетъ навозъ, а Аполлонъ пасетъ скотъ Адмета; Нептунъ занимается построеніемъ стѣнъ Лаомедона и, несчастный строитель — не получаетъ награды за свои труды; тамъ на наковальнѣ куется молнія Юпитера вмѣстѣ съ оружіемъ Энея, между тѣмъ какъ молнія существовала задолго еще до рожденія Юпитера въ Критѣ, и пламени настоящей молніи не могъ сдѣлать ни одинъ циклопъ, и ея не могъ не страшиться и самъ Юпитеръ. Что же сказать объ изобличенномъ прелюбодѣяніи Марса и Венеры, или объ освященномъ на небѣ постыдномъ сладострастіи Юпитера съ Ганимедомъ? Все это передано для того, чтобы нѣкоторымъ образомъ оправдать пороки человѣческія. Такія и тому подобныя выдумки и увлекательныя басни развращаютъ умы мальчиковъ, которые возрастаютъ подъ впечатлѣніями такихъ разсказовъ и сохраняютъ ихъ до самыхъ зрѣлыхъ лѣтъ, и несчастные состарѣваются въ своихъ заблужденіяхъ, не достигая истины, которая доступна только ищущимъ ее. Сатурна, родоначальника этихъ боговъ всѣ писатели древности, какъ греческіе такъ и римскіе, выдаютъ за человѣка. Это знаютъ Непотъ и Кассій въ своей исторіи, объ этомъ говорятъ Таллъ и Діодоръ. Извѣстно, что Сатурнъ, убѣжавъ изъ Крита отъ преслѣдованія своего разгнѣваннаго сына, прибылъ въ Италію и, принятый тутъ гостепріимнымъ Янусомъ, будучи родомъ грекъ и образованъ, онъ научилъ здѣсь грубыхъ и невѣжественныхъ людей многому, напримѣръ искусству писать, дѣлать монету и употреблять разные инструменты. Онъ назвалъ страну, давшую ему убѣжище, Лаціумъ (Latium) потому, что онъ безопасно скрылся въ ней (latuit), а городу далъ названіе Сатурніи по своему имени, равно какъ и Янусъ назвалъ свой городъ Яникулъ, чтобы оставить о себѣ память въ потомствѣ. Итакъ Сатурнъ какъ обыкновенный человѣкъ убѣжалъ, какъ человѣкъ скрывался; онъ отецъ человѣка и самъ также родился отъ человѣка. Онъ былъ выданъ за сына неба и земли, потому что въ Италіи не знали его родителей, такъ и въ настоящее время мы называемъ упавшими съ неба людей, которыхъ встрѣчаемъ неожиданно, и называемъ сынами земли людей неизвѣстныхъ и незнатныхъ. Сынъ Сатурна Юпитеръ, по удаленіи своего отца, сдѣлался царемъ въ Критѣ; здѣсь онъ и умеръ, и оставилъ послѣ себя дѣтей; и теперь еще можно видѣть пещеру Юпитера и его гробницу, и его человѣческая природа изобличается самыми священнодѣйствіями въ честь его.

23. Безполезно останавливаться на каждомъ изъ другихъ боговъ въ частности и говорить о всемъ рядѣ ихъ поколѣнія, ибо доказанная смертность ихъ родоначальниковъ перешла по порядку преемства къ потомкамъ; но вы еще возводите въ боговъ людей послѣ ихъ смерти. Такъ Ромулъ — богъ по клятвопреступленію Прокула, и Юба, по желанію Мавровъ, также богъ, равно какъ и другіе цари, которые обоготворены не потому, чтобы они были признаваемы богами, но въ уваженіе заслугъ ихъ царствованія. Имъ даютъ, противъ ихъ воли, названіе боговъ; они желаютъ оставаться людьми; боятся и не хотятъ быть богами, хотя и находятся въ старческомъ возрастѣ. Боги не могутъ быть ни изъ умершихъ, ибо богъ не можетъ умереть, ни изъ родившихся, потому что все, что рождается умираетъ; а существо божественное не имѣетъ ни начала, ни конца своего бытія. Далѣе, если боги когда-нибудь родились, то почему они теперь не рождаются? Потому ли, что Юпитеръ состарѣлся, Юнона стала неплодною, и Минерва посѣдѣла не родивши? Или не потому ли прекратилось это рожденіе, что нынѣ не даютъ никакой вѣры подобнымъ выдумкамъ? Впрочемъ если бы боги и могли рождаться, но не могли бы умирать; въ такомъ случаѣ боговъ было бы больше, чѣмъ рожденныхъ людей, и небо и воздухъ не вмѣщали бы ихъ и земля не могла бы ихъ носить. Такимъ образомъ ясно, что они были люди, о которыхъ мы знаемъ, что они родились и умерли. Итакъ будетъ ли кто-нибудь смущаться, видя, что народъ публично молится и покланяется священнымъ изображеніямъ этихъ боговъ; когда умъ людей необразованныхъ плѣняется изящностію формъ, сообщенныхъ имъ искусствомъ, обольщается блескомъ золота, сіяніемъ серебра и бѣлизною слоновой кости? И если бы кто-нибудь подумалъ, съ какими истязаніями, какими инструментами обдѣлывается всякій идолъ, то покраснѣлъ бы отъ стыда, что онъ боится вещества, которое обдѣлывалъ художникъ, чтобы сдѣлать бога. Богъ деревянный — изъ какого-нибудь отрубка или кола обрубается, вытесывается, выстрагивается; а серебряный или золотой богъ чаще всего дѣлается изъ какого-нибудь нечистаго сосуда, какъ было у египетскаго царя, выковывается кузнечными молотами и получаетъ свою форму на наковальнѣ; а каменный высѣкается, обтесывается и дѣлается гладкимъ руками грязнаго работника; такой богъ не чувствуетъ низости своего происхожденія точно также, какъ не чувствуетъ почестей, воздаваемыхъ ему вашимъ поклоненіемъ. Если камень или дерево или серебро не составляютъ бога, то когда же онъ дѣлается имъ? Вотъ его отливаютъ, обдѣлываютъ, и высѣкаютъ; это еще не богъ; его спаиваютъ свинцомъ, устроиваютъ и воздвигаютъ, и это еще не богъ; вотъ его украшаютъ, воздаютъ ему почтеніе и молятся, — и онъ наконецъ становится богомъ, когда уже человѣкъ захотѣлъ и посвятилъ его.

24. И какъ вашихъ боговъ цѣнятъ по своему естественному инстинкту безсловесныя животныя? Мыши, ласточки, коршуны знаютъ, что боги ваши не чувствуютъ; они гложутъ ихъ, садятся на нихъ и если не прогоняете, устрояютъ себѣ гнѣзда въ самыхъ устахъ вашего бога. Пауки ткутъ на лицѣ ихъ свою паутину и съ самой головы протягиваютъ свои нити, вы же ихъ обтираете, моете, скоблите: такъ заботитесь и вмѣстѣ боитесь тѣхъ, кого вы сами дѣлаете. Никому изъ васъ не приходило на мысль, что прежде нужно познать Бога, а потомъ почитать Его; вы спѣшите безразсудно слѣдовать примѣру своихъ предковъ; вы хотите скорѣе соглашаться съ ложными мнѣніями другихъ, нежели вѣрить себѣ, вы ничего не знаете о томъ, чего боитесь: вотъ отъ чего въ серебрѣ и золотѣ освящено корыстолюбіе, бездушныя статуи, благодаря своей формѣ, стали священными; вотъ отчего произошло римское суевѣріе. Если разсмотрѣть обряды этого богопочтенія, то сколько найдемъ мы смѣшнаго, сколько достойнаго жалости. Жрецы ваши нѣкоторые ходятъ нагими въ жестокій холодъ, а другіе надѣвши одни шапки носятъ на себѣ древніе щиты, рѣжутъ себѣ кожу прося милостыню, и ходятъ съ богами по деревнямъ. Въ одни капища можно входить однажды въ годъ, а другія совсѣмъ запрещено видѣть. Одно капище запрещено для мущины, другое для женщины; при нѣкоторыхъ церемоніяхъ присутствіе раба — ужасное преступленіе; на однѣ статуи возлагаетъ вѣнки женщина одномужняя, на другихъ — бывшая за нѣсколькими мужьями, и съ большимъ стараніемъ изыскиваютъ такую, которая могла бы насчитать у себя больше прелюбодѣяній. Но это еще не все. Иной дѣлаетъ возліянія своею собственною кровію и умоляетъ бога ранами, которыя наноситъ самому себѣ. Не лучше ли бы ему быть совершеннымъ нечестивцемъ, чѣмъ религіознымъ въ такомъ родѣ? А тотъ, кто рѣшился оскопить себя, не оскорбляетъ ли Бога, котораго думаетъ такимъ образомъ умилостивить? Ибо еслибы Богу были угодны скопцы, Онъ самъ создалъ бы ихъ. Кто не понимаетъ, что эти люди больные, не имѣющіе здраваго разсудка, находятся въ гибельномъ заблужденіи и доставляютъ себѣ опору во множествѣ увлеченныхъ заблужденіемъ? Ибо обыкновенная защита заблужденія — во множествѣ заблуждающихся.

25. Но вѣдь религія римлянъ, говоришь ты, положила основаніе ихъ могуществу, увеличила, и утвердила власть римскаго народа, что онъ обязанъ своимъ величіемъ не столько личной храбрости, сколько своему благочестію и религіи. Да, пресловутая римская справедливость видна съ самыхъ первыхъ временъ основанія государства. Не преступленіе ли соединило римлянъ, не неистовая ли жестокость дала имъ силу? Сначала Римъ служилъ убѣжищемъ для всякихъ людей; туда стекались разбойники, злодѣи, измѣнники, прелюбодѣи, убійцы; и самъ Ромулъ, ихъ царь и правитель, совершилъ братоубійство, чтобы превзойти въ злодѣяніи свой народъ. Вотъ первые начатки благочестиваго государства. Тотчасъ послѣ сего Римъ нагло похитилъ и обезчестилъ дочерей, изъ которыхъ многія были уже обручены, и нѣкоторыхъ замужнихъ женщинъ и потомъ затѣялъ войну съ ихъ родителями, а своими тестями и пролилъ кровь своихъ родственниковъ. Что можетъ быть безнравственнѣе, безчестнѣе, наглѣе такой злодѣйской дерзости? Затѣмъ общимъ дѣломъ Ромула и послѣдующихъ царей и вождей было сосѣдей сгонять съ ихъ земли, разрушать окрестные города съ храмами и алтарями, притѣснять плѣнныхъ, укрѣпляться посредствомъ обидъ другихъ и злодѣяній своихъ. Все, что теперь Римляне имѣютъ, чѣмъ владѣютъ и пользуются, — все это добыча ихъ дерзости, всѣ храмы ихъ воздвигнуты изъ награбленнаго имущества, посредствомъ разрушенія городовъ, ограбленія боговъ и умерщвленія священниковъ. Смѣшно то, что римляне принимаютъ религію побѣжденныхъ народовъ и послѣ побѣды покланяются плѣннымъ богамъ, потому что воздавать божескія почести тому, что захватилъ на войнѣ, значитъ совершать святотатство, а не оказывать благоговѣніе предъ божествомъ. У римлянъ сколько побѣдныхъ торжествъ, столько дѣлъ нечестивыхъ, сколько взято трофеевъ у народовъ, столько сдѣлано ограбленій у боговъ. Итакъ римляне сильны не потому, что религіозны, но потому, что безнаказанно совершали святотатства. Они немогли имѣть на войнѣ своими покровителями тѣхъ боговъ, противъ которыхъ поднимали оружіе, и которымъ покланялись уже по достиженіи своей цѣли, т.-е. послѣ побѣды. И что могли сдѣлать для римлянъ тѣ боги, которые были безсильны защитить противъ ихъ оружія своихъ почитателей? Боги же собственно-римскіе хорошо извѣстны, — Ромулъ, Пикъ, Тиберинъ, Консъ, Пилюмнъ и Полюмнъ. Тацій изобрѣлъ Клоацину и сталъ ее обожать, Гостилій — Павора и Паллора; кромѣ сего не знаю кто-то обоготворилъ лихорадку (febris). Вотъ покровители Рима — суевѣріе, болѣзни и несчастія; между болѣзнями римлянъ и въ числѣ боговъ, конечно, можно еще помѣстить распутныхъ женщинъ: Акку Лавренцію и Флору. Эти-то боги, должно-быть, помогли римлянамъ распространить свое государство и побѣдить боговъ, которые почитались другими народами. Нельзя же предположить, чтобъ имъ помогли противъ этихъ народовъ Марсъ Ѳракійскій, Юпитеръ Критскій, Юнона Аргосская или Самосская или Карѳагенская, Діана Таврическая, мать боговъ Цибела, наконецъ египетскія скорѣе чудовища, а не божества. Развѣ, быть можетъ, они нашли у римлянъ болѣе чистыхъ дѣвъ, болѣе благочестивыхъ жрецовъ? Но не были ли наказаны очень многія дѣвы, какъ за страшное преступленіе, за любодѣяніе, которое онѣ совершали съ мущинами, конечно безъ вѣдома Весты, а другія избѣгли наказанія благодаря не большой чистотѣ своей, но болѣе счастливому распутству? Гдѣ же какъ не въ храмахъ и капищахъ, жрецы устрояютъ прелюбодѣйства, торгуютъ честью женщинъ, придумываютъ любодѣянія? Гораздо чаще въ жилищахъ жрецовъ, чѣмъ въ самыхъ распутныхъ домахъ, совершаются самыя неистовыя дѣла сладострастія. Между тѣмъ ассиріяне, мидяне, персы, даже греки и египтяне прежде римлянъ по устроенію Божію, долго владѣли царствами, не имѣя первосвященниковъ, ни жрецовъ Цереры или Марса, ни весталокъ, ни авгуровъ, ни цыплятъ въ клѣткѣ, которыхъ бы аппетитъ или отвращеніе къ пищѣ управляли судьбами государства.

26. Теперь я перехожу къ римскимъ гаданіямъ и предсказаніямъ, которыя ты такъ тщательно собралъ и которыхъ пренебреженіе сопровождалось гибельными послѣдствіями, а наблюденіе — благополучными. По твоему, Клавдій, Фламиній и Юній потому потеряли свои войска, что не разсудили дождатся обычнаго топтанія цыплятъ ногами. А Регулъ? Не наблюлъ ли онъ авгурій, и однако взятъ былъ въ плѣнъ? Точно также, Манципъ хотя и уважилъ религіозный обычай, попалъ во власть врага. Павелъ Эмилій при Каннахъ потерпѣлъ ужасное пораженіе, несмотря на то, что цыплята предвѣщали успѣхъ. Цезарь пренебрегъ гаданіями, которыя воспрещали ему отправиться въ Африку прежде зимы, однако онъ легко переплылъ и побѣдилъ. Что же сказать мнѣ объ оракулахъ? Амфіарай предсказалъ, чтó будетъ послѣ его смерти, а не зналъ, что жена измѣнитъ ему за ожерелье. Слѣпой Тирезій предсказывалъ будущее, а не видалъ настоящаго. Энній сочинилъ насчетъ Пирра отвѣты Аполлона Піѳійскаго, между тѣмъ какъ Аполлонъ давно уже пересталъ говорить стихи, и этотъ оракулъ ловкій и двусмысленный прекратилъ свое дѣло съ тѣхъ поръ, какъ люди стали менѣе легковѣрны и болѣе образованны. И Демосѳенъ, зная поддѣльность отвѣтовъ Пиѳіи, жаловался, что она держитъ сторону Филиппа. Но скажетъ ты, эти гаданія или оракулы иногда сбывались на дѣлѣ. Я могъ бы на это отвѣчать, что между множествомъ ложныхъ предсказаній какое-нибудь изъ нихъ могло случайно попасть на истинну; но я обращусь къ самому источнику лжи и заблужденія изъ котораго произошелъ весь этотъ мракъ, постараюсь глубже проникнуть въ него и яснѣе показать его! Есть лживые, нечистые духи, ниспадшіе съ небесной чистоты въ тину земныхъ страстей. Эти духи лишились чистоты своей природы, осквернивъ себя пороками, и для утѣшенія себя въ несчастіи — сами уже погибшіе не перестаютъ губить другихъ, сами поврежденные стараются распространить гибельное заблужденіе, и отчужденные отъ Бога усиливаются всѣхъ удалить отъ Бога, вводя между людьми ложныя религіи. Что эти духи суть демоны, это знаютъ поэты, это говорятъ философы, это признавалъ и Сократъ, который принимался за дѣла или откладывалъ ихъ по внушенію присутствовавшаго при немъ демона. Чародѣи не только знаютъ демоновъ, но и при помощи ихъ совершаютъ всѣ свои продѣлки, похожія на чудо: по ихъ внушенію и вліянію, они производятъ свои чары, заставляютъ видѣть то, чего на самомъ дѣлѣ нѣтъ, или наоборотъ не видѣть того, что есть. Первый изъ такихъ маговъ по словамъ и дѣламъ своимъ Сосѳенъ [14] съ подобающимъ благоговѣніемъ говоритъ объ истинномъ Богѣ, признаетъ ангеловъ, служителей и вѣстниковъ истиннаго Бога, и представляетъ ихъ присутствующими предъ Его престоломъ въ такомъ страхѣ, что они трепещутъ отъ мановенія, отъ взгляда Господа. Тотъ же магъ говоритъ о демонахъ земныхъ, блуждающихъ туда и сюда, враждебныхъ человѣчеству. Платонъ, который почиталъ труднымъ дѣломъ найти Бога, безъ труда говоритъ объ ангелахъ и демонахъ, и пытался въ своемъ разговорѣ «Пиръ» опредѣлить природу демоновъ: онъ думаетъ, что она есть нѣчто среднее между существомъ смертнымъ и безсмертнымъ, т.-е. между тѣломъ и духомъ, и состоитъ изъ соединенія земной тяжести съ небесною эѳирностію и что отъ нея происходитъ въ насъ любовь, образуется въ сердцахъ человѣческихъ, возбуждаетъ чувства, волнуетъ наши жаланія и возжигаетъ жаръ страстей.

27. Итакъ, эти нечистые духи, демоны, о которыхъ знали маги, философы и самъ Платонъ, скрываются въ статуяхъ и идолахъ, которые по ихъ внушенію пріобрѣтаютъ такое уваженіе, какъ будто въ нихъ присуствовало божество; они вдохновляютъ прорицателей, обитаютъ въ капищахъ, дѣйствуютъ на внутренности животныхъ, руководятъ полетомъ птицъ, управляютъ жребіями, произносятъ смѣшанныя съ ложью прорицанія. Они обманываются и обманываютъ то не зная истины, то когда знаютъ, не открывая ея чтобы не погубить себя. Они-то отвращаютъ людей отъ неба къ землѣ, и отъ Бога къ веществу, возмущаютъ человѣческую жизнь, причиняютъ всѣмъ безпокойства, вселяясь тайно въ тѣла людей, какъ духи тонкіе, производятъ болѣзни, наводятъ страхъ на умы, искривляютъ члены, чтобы принудить людей почитать ихъ, за то, что будто они, насытившись кровью жертвъ и запахомъ ихъ мяса, исцѣлили тѣхъ, кому перестали вредить. Они-то суть и тѣ неистовствующіе, которыхъ вы видите на улицахъ, тѣ прорицатели, которые внѣ храмѣ такъ кружатся на землѣ, такъ волнуются, безумствуютъ. Въ нихъ одинаково подстрекательство демона, различны только предметы неистовства. Отъ нихъ происходитъ то, о чемъ ты немного прежде говорилъ: Юпитеръ требующій во снѣ игръ въ свою честь, Касторы являющіеся на коняхъ, лодка слѣдующая за поясомъ матроны. И большая часть изъ васъ знаютъ, что сами демоны признаются въ этомъ всякій разъ, когда мы изгоняемъ ихъ изъ тѣлъ заклинательными словами и жаромъ нашихъ молитвъ. Сатурнъ, Сераписъ и Юпитеръ и прочіе обожаемые вами демоны, удручаемые скорбію, высказываютъ, чтó такое они, даже въ присутствіи нѣкоторыхъ изъ васъ, и не осмѣливаются солгать для прикрытія своего безславія. Повѣрьте этимъ свидѣтелямъ, которые истину говорятъ вамъ о себѣ, что они демоны: заклинаемые именемъ единаго истиннаго Бога, они приходятъ въ сильный трепетъ, и или тотчасъ оставляютъ тѣла одержимыхъ ими или постепенно удаляются, смотря по вѣрѣ страждущаго или по желанію исцѣляющаго. Они страшатся приближенія христіанъ, хотя издали нападаютъ на нихъ посредствомъ васъ въ собраніяхъ вашихъ. Они, овладѣвая умами невѣжественныхъ людей и дѣйствуя на нихъ страхомъ, стараются втайнѣ возбудить противъ насъ ненависть, ибо естественно ненавидѣть тѣхъ, кого боимся, и сколько можно, вредить тѣмъ, кого страшимся. Такъ демоны овладѣваютъ умами и покоряютъ сердца людей и заставляютъ ихъ ненавидѣть насъ прежде, нежели люди узнаютъ насъ. Это для того, чтобы они, узнавши насъ, не стали намъ подражать или по крайней мѣрѣ не перестали насъ гнать.

28. Какъ несправедливо вы поступаете, когда произносите судъ о томъ, чего не знаете и не изслѣдовали: повѣрьте нашему раскаянію, потому что мы и сами такъ дѣлали, когда будучи прежде ослѣплены и ничего не видя, одинаково съ вами думали, будто христіане поклоняются чудовищамъ, ѣдятъ мясо младенцевъ и въ своихъ собраніяхъ предаются разврату; мы не понимали, что все это басни, пущенныя демонами, никогда неислѣдованныя, ничѣмъ недоказанныя, что столько времени не находилось человѣка, который бы заявилъ объ этомъ, хотя бы и могъ разсчитывать не только на прощеніе за свое преступленіе, но и награду за свое открытіе; и такова невинность христіанъ, что они не стыдятся и не краснѣютъ, когда ихъ за то осуждаютъ, но жалѣютъ только о томъ, что раньше не были такими. Какіе-нибудь святотатцы, кровосмѣсники, даже отцеубійцы находили въ насъ защитниковъ и покровителей; а относительно христіанъ, мы не думали вовсе выслушивать ихъ; инотда же, когда у насъ появлялась къ нимъ жалость, мы еще сильнѣе мучили ихъ, чтобы пытками принудить ихъ отказаться отъ своего исповѣданія, и избавить ихъ отъ смерти, и въ отношеніи къ нимъ мы дѣйствовали такъ не для того, чтобы добиться истины, но чтобы принудить ко лжи. И если кто-нибудь послабѣе побѣжденый болью и мученіями пытокъ отрекался отъ своего христіанства, то мы дѣлались къ нему благосклонными, какъ будто, отказавшись отъ имени христіанина, онъ этимъ отреченіемъ заглаждалъ всѣ свои проступки. Не видите ли, что мы думали и дѣлали то же самое, что теперь думаете и дѣлаете вы? Между тѣмъ, если бы разумъ, а не внушеніе демоновъ, руководилъ нашими сужденіями, то надлежало бы принуждать христіанъ не отрекаться отъ своего имени, но признаться въ распутствѣ, въ безнравственныхъ обрядахъ, въ умерщвленіи младенцевъ. Такія-то басни демоны нашептываютъ въ уши невѣжественныхъ людей, чтобы поселить въ нихъ къ намъ страхъ и отвращеніе. И это не удивительно: такъ какъ человѣческая молва, которая всегда питается выдумками, истощается какъ скоро обнаружится истина, то демоны всячески стараются выдумывать и распространять ложные слухи? Здѣсь и источникъ той молвы, о которой ты говорилъ, будто христіане воздаютъ божескую честь ослиной головѣ. Кто же столько глупъ, что станетъ почитать такую вещь. Кто же такъ безсмысленъ, чтобы вѣрить этому почитанію? Развѣ вы, которые почитаете цѣлыхъ ословъ въ стойлахъ съ вашею богинею Епоною; которые такъ благочестиво пожираете ословъ вмѣстѣ съ Изидой; которые закалаете и почитаете головы воловъ и барановъ, которые наконецъ ставите въ храмахъ боговъ представляющихъ смѣсь человѣка съ козломъ, съ лицомъ льва и собаки? Не обожаете ли вы вмѣстѣ съ египтянами и быка Аписа? И вы не отвергаете и ихъ священнодѣйствій въ честь змѣй, крокодиловъ и другихъ звѣрей, рыбъ и птицъ, изъ которыхъ если кого-либо убьетъ кто, наказывается смертью. Тѣ же египтяне, а также многіе изъ васъ столько же боятся Изиды, сколько и остроты луковицъ, столько же страшатся Сераписа, сколько неприличныхъ звуковъ, выходящихъ изъ тѣла человѣка. Далѣе изобрѣтатель другой нелѣпой басни [15]... старается только взнести на насъ то, что бываетъ у нихъ. Это болѣе идетъ къ безстыдству тѣхъ людей, у которыхъ всякій полъ совершаетъ любодѣянія всѣми членами своего тѣла; гдѣ полное распутство носитъ названіе свѣтскости; гдѣ завидуютъ вольности распутныхъ женщинъ, гдѣ сладострастіе доходитъ до отвратительной гадости [16], гдѣ у людей языкъ скверенъ даже тогда, когда они молчатъ, гдѣ появляется уже скука отъ разврата прежде чѣмъ стыдъ. О ужасъ! Люди развратные совершаютъ такія дѣла, которыхъ не можетъ вынесть самый нѣжный возрастъ, къ которымъ не можетъ быть принуждено самое тяжкое рабство.

29. О такихъ и тому подобныхъ безстыдныхъ дѣлахъ, намъ непозволено слушать, и многіе считаютъ низкимъ даже защищаться по ихъ поводу. А вы выдумаете на людей чистыхъ и цѣломудренныхъ то, чему мы и не вѣрили бы, если бы вы сами не представляли тому примѣмеровъ. Что же касается до того, что вы упрекаете насъ въ обожаніи преступнаго человѣка и его креста, то вы очень далеки отъ истины, когда думаете, чтобы преступникъ заслужилъ или простой человѣкъ могъ почитаться Богомъ. Поистинѣ тотъ достоинъ сожалѣнія, кто всѣ свои надежды возлагаетъ на смертнаго человѣка, потому что со смертію его прекращается и вся помощь съ его стороны. Египтяне же въ самомъ дѣлѣ выбираютъ себѣ человѣка, которому воздаютъ божескія почести, ему одному молятся, къ нему обращаются за совѣтомъ, въ честь его закалаютъ жертвы, и онъ будучи для другихъ богомъ, для себя самаго невольно есть человѣкъ. Ибо онъ не можетъ обмануть свого совѣсть, хотя обманываетъ другихъ. Низкое ласкательство не ограничивается тѣмъ, чтобы воздавать почтеніе царямъ и владыкамъ, какъ великимъ и избраннымъ людямъ, чтó совершенно прилично, но даетъ имъ имена боговъ, между тѣмъ какъ для доблестнаго мужа честь составляетъ истинную награду, а для добраго любовь — самую пріятную дань. Призываютъ этихъ людей какъ боговъ, преклоняются предъ ихъ статуями, возносятъ молитвы ихъ генію, т. е. демону, и считаютъ болѣе безопаснымъ дѣлать ложную клятву именемъ Юпитера, нежели своего царя. Мы не почитаемъ крестовъ и не желаемъ ихъ [17]. Вы можетъ быть имѣя деревянныхъ боговъ, почитаете и деревянные кресты, какъ составныя части вашихъ божествъ. Но самыя знамена ваши и разные знаки военные что, иное какъ не позлощенные и украшенные кресты? Ваши побѣдные трофеи имѣютъ видъ не только креста, но и разпятаго человѣка. Естественное подобіе креста мы находимъ въ кораблѣ, когда онъ несется распустивши паруса или подходитъ къ берегу съ простертыми веслами. Точно также яремъ когда его подвяжете, похожъ крестъ; и человѣкъ, когда онъ, распростерши руки, чистымъ умомъ возноситъ молитву къ Богу, представляетъ образъ креста. Итакъ изображеніе креста находится и въ природѣ и въ вашей религіи.

30. Желалъ бы я встрѣтиться съ тѣмъ, кто говоритъ или думаетъ, что у насъ, христіанъ, принятіе въ наше общество совершается посредствомъ умерщвленія младенца и его кровію. Неужели ты можешь повѣрить, чтобы столь нѣжное молодое тѣло подвергалось ужаснымъ ранамъ, чтобы кто-нибудь рѣшился умертвить столь недавнее существо, которое едва можетъ назваться человѣкомъ, пролить его кровь и пить? Этому никто не можетъ повѣрить, кромѣ развѣ того, кто самъ можетъ осмѣлится это сдѣлать. Вы, я знаю, бросаете новорожденныхъ дѣтей на съѣденіе звѣрямъ и птицамъ, или же предаете несчастной смерти посредствомъ удушенія. Нѣкоторыя женщины у васъ, принявъ лекарства, еще во чревѣ своемъ уничтожаютъ зародышъ будущаго человѣка и дѣлаются дѣтоубійцами прежде рожденія дитяти. И къ такимъ дѣйствіямъ располагаютъ васъ уроки вашихъ боговъ; ибо Сатурнъ не бросилъ, но пожралъ своихъ дѣтей. Посему въ нѣкоторыхъ странахъ Африки родители приносятъ ему въ жертву своихъ младенцевъ, ласками и поцѣлуями стараясь прекратить ихъ плачь, чтобы жертва закалалась безъ плача. У жителей Тавриды, близь Понта, и у египетскаго царя Бузириса существовалъ обычай приносить въ жертву гостей, а Галлы приносили Меркурію человѣческія и нечеловѣческія жертвы. Римляне ради жертвы живыми зарывали въ землю мущину и женщину изъ грековъ и мущину съ женщиною изъ галловъ; и теперь еще они почитаютъ Юпитера Ляціара человѣкоубійствомъ и, что вполнѣ прилично сыну Сатурна, онъ насыщается кровію человѣка нечестиваго и злодѣя. Я думаю, что у этого бога научился Катилина заключать кровію договоръ съ своими сообщниками, Беллона требовать для возліянія на ея жертвенникъ крови человѣческой; другіе научились врачевать падучую болѣзнь кровію человѣка, т. е. еще бóльшимъ зломъ. Не менѣе сихъ виновны и тѣ, которые употребляютъ въ пищу животныхъ, которыя на аренѣ обрызгались человѣческою кровію или насытились человѣческимъ мясомъ. Что же касается насъ, намъ не позволено и видѣть человѣкоубійства, ни даже слышать о нихъ; а проливать человѣческую кровь мы такъ боимся, что воздерживаемся даже отъ крови животныхъ, употребляемыхъ нами въ пищу.

31. И эта басня о безнравственныхъ пиршествахъ нашихъ есть также изобрѣтеніе демоновъ, пущенное въ ходъ для того, чтобы славу нашего цѣломудрія запятнать позоромъ отвратительнаго безчестія и чрезъ то отдалить отъ насъ людей, прежде чѣмъ они могли ихъ изслѣдовать истину. Объ этомъ и твой Фронтонъ говоритъ не какъ свидѣтель, утверждающій то что видѣлъ, но какъ ораторъ, бросившій, укоризну. Скорѣе — это появилось у васъ язычниковъ. У персовъ смѣшеніе съ матерью считается дѣломъ позволеннымъ, у египтянъ и аѳинянъ закономъ допущено супружество съ сестрами. Ваши исторіи и трагедіи, которыя вы читаете и слушаете съ удовольствіемъ, богаты примѣрами кровосмѣшенія, и боги, которыхъ вы почитаете, также кровосмѣсники, соединявшіеся съ своими матерями, дочерями и сестрами. И не удивительно, что у васъ часто открывается кровосмѣшеніе и всегда допускается. Несчастные, вы даже по невѣденію можете впасть въ это преступленіе, потому что брасаетесь на всякую женщину, повсюду сѣете дѣтей своихъ, и рожденныхъ дома часто бросаете, разчитывая на чужое состраданіе; необходимо вамъ по незнанію напасть на вашу кровь, на тѣхъ, которые отъ васъ родились. Такимъ образомъ вы сами кровосмѣсники сплетаете на насъ эту басню, вопреки свидѣтельству вашей совѣсти. А у насъ цѣломудріе не только въ лицѣ, но и въ умѣ, мы охотно пребываемъ въ узахъ брака, но только съ одною женщиною, для того, чтобы имѣть дѣтей, и для сего имѣемъ тольно одну жену или же не имѣемъ ни одной. Собранія наши отличаются не только цѣломудріемъ, но и трезвенностію; на нихъ мы не предаемся пресыщенію яствами, не услаждаемъ пира виномъ; самую веселость мы умѣряемъ строгостію, цѣломудренною рѣчью и еще болѣе цѣломудренными движеніями тѣла. Очень многіе отличаются всегдашнимъ дѣвствомъ своего неоскверненнаго тѣла, и этимъ не тщеславятся; наконецъ мы такъ далеки отъ кровосмѣшенія, что нѣкоторые стыдятся даже законнаго совокупленія. Хотя и отвергаемъ ваши почести и пурпуровыя одежды, однакоже не состоимъ изъ нисшей черни; нельзя считать насъ заговорщиками, потому только, что мы всѣ имѣемъ въ виду одну добродѣтель, и въ своихъ собраніяхъ ведемъ себя также тихо, какъ каждый порознь; наконецъ нельзя выдавать насъ за охотниковъ болтать въ тайныхъ мѣстахъ, когда вы стыдитесь или боитесь слушать насъ публично. Если число наше со дня на день все возрастаетъ, это не обличаетъ насъ въ заблужденіи, но служитъ въ нашу похвалу: прекрасный образъ жизни заставляетъ каждаго быть ему вѣрнымъ навсегда и привлекаетъ постороннихъ. Наконецъ мы узнаемъ другъ друга не по знакамъ тѣлеснымъ, какъ вы думаете, но по невинности и скромности; мы питаемъ между собою взаимную любовь, что для васъ прискорбно, — потому что ненавидѣть не научились, а называемъ другъ друга братьями, что для васъ ненавистно, — какъ дѣти одного Отца Бога, какъ сообщники вѣры, какъ сонаслѣдники упованія. Вы же не знаете другъ друга; питаете взаимную ненависть и не признаете себя братьями, развѣ только когда затѣваете отцеубійство.

32. Думаете ли вы, что мы скрываемъ предметъ нашего богопочтенія, если не имѣемъ ни храмовъ, ни жервенниковъ? Какое изображеніе Бога я сдѣлаю, когда самъ человѣкъ, правильно разсматриваемый, есть образъ Божій? Какой храмъ Ему построю, когда весь этотъ міръ, созданный Его могуществомъ, не можетъ вмѣстить Его? И если я человѣкъ люблю жить просторно, то какъ заключу въ одномъ небольшомъ зданіи столь великое Существо? Не лучше ли содержать Его въ нашемъ умѣ, святить Его въ глубинѣ нашего сердца? Стану ли я приносить Господу жертвы и дары, которые Онъ произвелъ для моей же пользы, чтобы повергать Ему Его собственный даръ? Это было бы неблагодарно, напротивъ угодная Ему жертва доброе сердце, чистый умъ и незапятнанная совѣсть. Посему кто чтитъ невинность, тотъ молится Господу; кто уважаетъ правду, тотъ приноситъ жертву Богу; кто удерживается отъ обмана, тотъ умилостивляетъ Бога; кто избавляетъ ближняго отъ опасности, тотъ закалаетъ самую лучшую жертву. Таковы наши жертвы, таковы святилища Богу: у насъ тотъ благочестивѣе, кто справедливѣе. Но — говоришь ты — Бога, котораго чтимъ, мы неможемъ ни видѣть, ни показать другимъ; да, мы потому и вѣруемъ въ Бога, что не видимъ Его, но можемъ Его чувстовать сердцемъ. Ибо во всѣхъ дѣлахъ Его, во всѣхъ явленіяхъ міра мы усматриваемъ присносущную силу Его, которая проявляется и въ раскатахъ грома и въ блескѣ молніи и ясной тишинѣ неба. Неудивляйся, что ты невидишь Бога. Все приходитъ въ движеніе и сотрясеніе отъ вѣтра и его вѣяній, но вѣтеръ и вѣяніе не видны для глазъ. Мы неможемъ видѣть даже солнца, которое для всѣхъ служитъ причиною видѣнія: его лучи заставляютъ глаза закрываться и притупляютъ взоръ зрителя, и если ты подольше посмотришь на него, то совсѣмъ потеряешь зрѣніе. Какъ же ты можешь видѣть самого Творца солнца, источникъ свѣта когда ты отворачиваешься отъ блеска солнца, прячешься отъ его огненныхъ лучей? Ты хочешь плотскими глазами видѣть Бога, когда не можешь собственную твою душу, чрезъ которую живешь и говоришь, ни видѣть, ни осязать!.. Но ты говоришь — Богъ не знаетъ дѣйствій человѣческихъ и, находясь на небѣ, не можетъ ни обнимать всѣхъ, ни знать каждаго порознь. Ошибаешься, человѣкъ, и говоришь ложь! Какимъ образомъ Богъ далекъ отъ насъ, когда все небесное и земное, и все находящееся за предѣлами этого видимаго міра, все извѣстно Богу, все полно Его присутствія? Онъ повсюду, и не только близокъ къ намъ, но и находится внутри насъ. Обрати вниманіе опять на солнце утвержденное на небѣ: оно разливаетъ свои лучи по всѣмъ странамъ; всюду оно присуствуетъ, всему даетъ себя чувствовать и никогда не измѣняется его свѣтлость. Не тѣмъ ли болѣе Богъ творецъ всего и всевидѣцъ, отъ Котораго ничто неможетъ быть тайно, находится во тьмѣ, находится и въ помышленіяхъ нашихъ, которыя суть какъ бы тьма. Мы не только все дѣлаемъ предъ очами Бога, но такъ сказать и живемъ съ Нимъ.

33. Мы вовсе не думаемъ хвалиться нашею многочисленностію: намъ кажется, что насъ много, но для Бога насъ слишкомъ немного. Мы различаемъ племена и народы, но для Бога весь этотъ міръ ость одинъ домъ. Цари о всемъ въ своемъ именно царствѣ знаютъ чрезъ своихъ министровъ; Богъ не имѣетъ нужды въ этихъ посредникахъ; мы живемъ не только предъ Его очами, но и въ Его нѣдрѣ. Ты говоришь, что іудеямъ ни мало не помогло то, что они почитали единаго Бога и Ему съ величайшимъ усердіемъ воздвигали храмы и жертвевники. Но великое заблужденіе, если ты забывъ или не зная прошедшихъ событій, остановишься только на послѣдующихъ. Когда іудеи чисто и благоговѣйно чтили нашего Бога, который есть Богъ всѣхъ, когда они повиновались Его спасительнымъ повелѣніямъ, тогда изъ малаго народа они сдѣлались безчисленнымъ, изъ бѣднаго богатымъ, изъ рабовъ царями; тогда немногочисленные, безоружные, они по повелѣнію Божію и при содѣйствіи стихій погубили многочисленное войско, которое преслѣдовало ихъ въ бѣгствѣ. Прочитай ихъ Писанія, или если тебѣ болѣе нравятся римскіе писатели, то обойди древнихъ и обрати вниманіе на сочиненія Іосифэ Флавія или Антонина Юліана объ іудеяхъ: ты узнаешь, что такой участи они заслужили своимъ нечестіемъ и что съ ними ничего не случилось, чтó не было бы имъ предсказано напередъ, если они будутъ упорствовать въ нечестіи. Ты узнаешь, что они оставили Бога прежде, чѣмъ были Имъ оставлены; и что не вмѣстѣ съ Богомъ своимъ они были побѣждены, какъ ты говоришь неприлично, но Богомъ были преданы врагамъ.

34. Относительно сгорѣнія если вы не вѣрите или съ трудомъ вѣрите, чтобы внезапно сошелъ огонь съ неба, то вы раздѣляете народное заблужденіе. Кто изъ философовъ сомнѣвается, кто не знаетъ, что все рожденное умираетъ и все получившее начало имѣетъ конецъ; что и небо со всѣмъ, чтó на немъ находится, должно разрушиться, такъ какъ получило начало? Стоики всегда утверждали, что весь этотъ міръ, лишившись влаги, истребится посредствомъ огня; точно также и эпикурейцы думаютъ о воспламененіи элементовъ и разрушеніи міра. Платонъ говоритъ, что части міра разрушаются поперемѣнно то отъ наводненія, то отъ воспламенѣнія, и хотя онъ признавалъ міръ вѣчнымъ и неразрушимымъ, однако прибавляетъ, что его можетъ разрушить только Богъ, создатель его. И нисколько не удивительно, если эта громада будетъ разрушена Тѣмъ, Кѣмъ она устроена. Ты видишь, что философы разсуждали также, какъ говоримъ и мы; но не мы подражаемъ имъ, а они заимствовали нѣкоторую тѣнь истины изъ божественныхъ предсказаній пророковъ. Такъ славнѣйшіе изъ философовъ, прежде всего Паѳагоръ и особенно Платонъ, передали вамъ въ неполномъ и поврежденномъ видѣ ученіе о продолженіи жизни послѣ смерти. Ибо по ихъ мнѣнію однѣ души, по разрушеніи тѣла, продолжаютъ существовать вѣчно, и неоднократно переходятъ въ другія новыя тѣла. Къ большему искаженію истины, они утверждаютъ что души людей по смерти переходятъ въ тѣла скотовъ, птицъ, звѣрей; — мнѣніе болѣе приличное шуту забавляющему, нежели мыслящему философу. Впрочемъ для моей цѣли довольно того, что и относительно этого предмета ваши философы нѣкоторымъ образомъ согласны съ нами. Въ самомъ дѣлѣ, кто же столько глупъ и безсмысленъ, что осмѣлится говорить, что Богъ, Который могъ первоначально создать человѣка, не можетъ потомъ возсоздать его? что человѣкъ не существуетъ по смерти какъ не существовалъ до рожденія? Если онъ могъ произойдти изъ ничего, то можетъ опять возстать изъ ничтожества. Далѣе гораздо труднѣе дать бытіе тому, что не существовало, нежели возобновить то, что уже получило его. Думаешь ли ты, что исчезаетъ и для Бога что-нибудь, какъ скоро скрывается отъ слабыхъ очей нашихъ? Всякое тѣло — обращается ли оно въ пыль или влагу, въ пепелъ или паръ, исчезаетъ для насъ, но Богъ сохраняетъ его элементы. Мы вовсе не боимся, какъ вы думаете, какого-либо вреда отъ сожиганія покойниковъ, но держимся древняго и лучшаго обыкновенія зарывать умершихъ въ землю. Посмотри также на то, какъ вся природа, къ нашему утѣшенію, внушаетъ мысль о будущемъ воскресеніи. Солнце заходитъ и вновь появляется; звѣзды скрываются и опять возвращаются, цвѣты увядаютъ и разцвѣтаютъ, деревья послѣ зимы снова распускаются, сѣмена не возродятся, если прежде не сгніютъ; такъ и тѣло на время, какъ деревья за зиму, скрываетъ жизненную силу подъ обманчивымъ видомъ мертвенности. Къ чему это нетерпѣливое желаніе, чтобы оно ожило, когда еще зима въ полной силѣ? Намъ также нужно дожидаться весны нашего тѣла. Я знаю, что очень многіе, сознавая, что они заслужили, не столько убѣждены въ томъ, что уничтожается послѣ смерти, сколько желаютъ этого; потому что имъ пріятнѣе совершенно уничтожиться, чѣмъ воскреснуть для мученій. Ихъ заблужденіе возрастаетъ и отъ ихъ собственной распущенности въ жизни и отъ долготерпѣнія со стороны Бога; но чѣмъ болѣе Онъ медлитъ своимъ судомъ, тѣмъ строже судъ.

35. Впрочемъ ваши ученые въ сочиненіяхъ и поэты въ стихахъ своихъ говорятъ объ огненномъ потокѣ и пламенномъ болотѣ Стикса, которые предназначены для вѣчнаго мученія людей; такъ какъ они знаютъ объ этомъ по указаніямъ демоновъ и изреченіямъ пророковъ. Вотъ почему у нихъ самъ царь Юпитеръ благоговѣйно клянется пылающими берегами и мрачною пропастью; ибо онъ предчувствуетъ мученія, которыя ожидаютъ его вмѣстѣ съ его чтителями, и боится. Этимъ мученіямъ нѣтъ никакого предѣла и никакой мѣры. Тамъ разумный огонь сожигаетъ и возобновляетъ члены тѣла, истощаетъ и питаетъ ихъ; подобно тому, какъ блескъ молніи касается тѣла, но не убиваетъ, какъ огни Везувія и Этны и всѣхъ земныхъ вулкановъ горятъ никогда не угасая; такъ и огонь, назначенный для наказанія, поддерживается не тѣмъ, чтобъ истреблялъ сожигаемыхъ имъ, но питается неистощимыми мученіями человѣческихъ тѣлъ. Никто, кромѣ развѣ нечестивца, не сомнѣвается, что незнающіе Бога заслуживаютъ такого наказанія за свою нечестивую и порочную жизнь, потому что не знать Отца и Владыку всего есть не меньшее преступленіе, какъ и оскорблять Его. Хотя незнаніе Бога влечетъ за собою наказаніе, а знаніе Его служитъ къ полученію прощенія, однако если насъ христіанъ сравнить съ вами, то хотя нѣкоторые изъ насъ по жизни своей и ниже нашего ученія, все-таки мы окажемся гораздо лучше васъ. Ибо вы запрещаете прелюбодѣяніе, но совершаете его, а мы знаемъ только своихъ женъ; вы наказываете за содѣянныя преступленія, а у насъ и помышлять о нихъ грѣхъ; вы боитесь стороннихъ свидѣтелей, а мы даже одной своей совѣсти, безъ которой не можемъ быть. Наконецъ тюрьмы переполнены вашими, а христіанина тамъ нѣтъ ни одного, кромѣ судимаго за свою религію или же вѣроотступника.

36. Пусть никто не ищетъ въ судьбѣ утѣшенія или оправданія себѣ. Что бы ни дѣлала судьба, у человѣка душа свободна и въ немъ судится его дѣйствіе, а не внѣшнее положеніе. И что иное судьба какъ не опредѣленіе Божіе о каждомъ изъ насъ? Богъ предвидитъ будущее и сообразно съ свойствами и заслугами каждаго изъ людей опредѣляетъ и судьбы ихъ. Такимъ образомъ Онъ наказываетъ не по такому, или другому рожденію, а по свойству нравственныхъ расположеній. Но довольно теперь говорить о судьбѣ; въ другое время мы займемся разсужденіемъ объ этомъ съ большею полнотою и подробностію. А что мы по большей части слывемъ бѣдными — это не позоръ для насъ, а слава, потому что душа какъ разслабляется отъ роскоши, такъ укрѣпляется отъ умѣренности. Да и какъ можетъ быть бѣденъ тотъ, кто не имѣетъ недостатка, не жаждетъ чужаго, кто богатъ въ Богѣ? Скорѣе бѣденъ тотъ, кто имѣя многое, домогается еще большаго. Я скажу, какъ думаю: никто не можетъ быть такъ бѣденъ, какъ онъ родился. Птицы живутъ безъ всякаго наслѣдства отъ родителей и каждый день доставляетъ имъ пищу; однако они сотворены для насъ. Мы владѣемъ всѣмъ, коль скоро ничего не желаемъ. Какъ путешественнику тѣмъ удобнѣе идти, чѣмъ меньше онъ имѣетъ съ собою груза, такъ точно на этомъ жизненномъ пути блаженнѣе человѣкъ, который облегчаетъ себя посредствомъ бѣдности и не задыхается отъ тяжести богатствъ. Если бы мы считали ихъ полезными, то просили бы ихъ у Бога, и Онъ безъ сомнѣнія могъ бы намъ дать сколько-нибудь, потому что все принадлежитъ Ему. Мы лучше хочемъ презирать богатство, нежели владѣть имъ; мы болѣе стремимся къ невинности сердца, болѣе желаемъ терпѣнія, болѣе стараемся быть добрыми, нежели расточительными. А что мы чувствуемъ недостатки тѣла, и терпимъ ихъ, — это не наказаніе, а принадлежность нашего воинствованія. Ибо мужество укрѣпляется немощами, и несчастіе бываетъ часто школою добродѣтели. Наконецъ силы душевныя и тѣлесныя разслабляются, если не упражняются въ подвигѣ; и всѣ ваши храбрые мужи, которыхъ вы ставите въ образецъ, претерпѣли много бѣдствій, прежде чѣмъ достигли славы. Посему не думайте, чтобы Богъ не былъ силенъ помочь намъ или оставилъ насъ, ибо Онъ управляетъ всѣмъ и любитъ Своихъ; но Онъ подвергаетъ каждаго несчастію для испытанія; Онъ смотритъ на его нравственное расположеніе въ опасностяхъ и слѣдитъ до послѣдняго вздоха за волею человѣка, зная, что у Него ничто не можетъ погибнуть. Такимъ образомъ мы испытываемся несчастіями, какъ золото огнемъ.

37. Какое прекрасное зрѣлище для Бога, когда христіанинъ борется съ скорбью, когда онъ твердо стоитъ противъ угрозъ, пытокъ и казней, когда онъ смѣется надъ страхомъ смерти и не боится палача; когда онъ сохраняетъ свою свободу предъ царями и владыками и преклоняется только предъ Богомъ, Которому онъ принадлежитъ; когда онъ, какъ торжествующій побѣдитель, смѣется даже надъ тѣмъ, кто приговорилъ его къ казни! Ибо тотъ побѣдитель, кто достигъ чего домогался. Какой воинъ въ глазахъ полководца не будетъ смѣло идти на встрѣчу опасности? Никто не получаетъ награды, если не будетъ испытанъ и признанъ ея достойнымъ; и однако полководецъ не даетъ, чего не въ силахъ дать, — онъ не можетъ продлить его жизнь, а можетъ только воздать честь воинскому мужеству. Но воинъ Божій не оставленъ среди страданія, не гибнетъ среди смерти, и христіанинъ можетъ только казаться несчастнымъ, но не быть такимъ. Вы сами возносите до небесъ героевъ несчастія, напримѣръ Муція Сцеволу, который, промахнувшись убить царя, непремѣнно погибъ бы среди непріятелей, если бы не сжегъ на огнѣ правой руки. А сколько изъ нашихъ христіанъ претерпѣли безъ малѣйшаго стона сожженіе не руки только, но всего тѣла, между тѣмъ какъ, если бы захотѣли, могли бы избавиться отъ страданій? Я сопоставлю своихъ мущинъ съ Муціемъ, или Аквиліемъ, или Регуломъ; но у насъ не только мущины, даже отроки и женщины наши, вооружившись терпѣніемъ въ страданіяхъ, презираютъ ваши кресты, пытки, звѣрей, и всѣ ужасы казней. И вы не понимаете несчастные, что никто не захотѣлъ бы безъ причины подвергать себя казни, никто не могъ бы безъ божественной помощи вынести такія мученія. Но можетъ быть васъ обольщаетъ то, что, и незная Бога, многіе изобилуютъ богатствами, пользуются почестями, обладаютъ могуществомъ? Несчастные!!! Они возвышаются для того, чтобы глубже пасть: это жертвы, которыя откармливаются для закланія, украшаются цвѣтами для умерщвленія. Нѣкоторые изъ васъ достигаютъ вершины власти и могущества для того только, чтобы злоупотреблять данною имъ властію и удовлетворять своимъ прихотливымъ страстямъ. Да и можетъ ли быть счастіе безъ знанія Бога, когда подобно сну, это счастіе улетаетъ прежде чѣмъ его схватятъ. Царь ли ты? самъ столько же боишься, сколько тебя боятся, и хотя тебя окружаетъ большая свита, — ты одинокъ въ опасности. Богатъ ли ты? опасно полагаться на фортуну; большіе запасы для краткаго пути жизни составляютъ не подспорье, но тяжелое бремя. Ты хвалишься тѣмъ, что ходишь въ пурпуровой одеждѣ и предъ тобой носятъ пуки прутьевъ съ сѣкирою? Но нелѣпое заблужденіе, безсмысленное почитаніе своего достоинства — блистать багряницею и быть грязнымъ душею. Ты славишься своею знатностію, хвалишься доблестями своихъ родителей? Но всѣ мы родимся равными, одна добродѣтель только отличаетъ насъ. Итакъ мы, которые цѣнимъ себя только по невинности и добрымъ нравамъ, справедливо гнушаемся худыхъ удовольствій, удаляемся отъ вашихъ торжествъ и зрѣлищъ: мы знаемъ ихъ суевѣрное происхожденіе и осуждаемъ ихъ гибельныя приманки. Кто не ужаснется, видя до какой степени доходитъ безумство народа на играхъ курульскихъ? Въ битвахъ гладіоторовъ не преподаются ли уроки человѣкоубійства? На театрахъ вашихъ такое же неистовство, такое же возмутительное безобразіе: то актеръ разсказываетъ или представляетъ любодѣянія, то комедіантъ представляя постыдную любовь, возбуждаетъ ее и въ вашихъ сердцахъ. Тотъ же комедіантъ безславитъ вашихъ боговъ, изображая ихъ прелюбодѣянія, ихъ вздохи, ихъ вражды, или выражая своими минами и жестами печаль, вызываетъ у васъ слезы. Такимъ образомъ вы поощряете дѣйствительное убійство, на аренѣ, а потомъ проливаете слезы при видѣ мнимаго убійства на театрѣ.

38. Что касается до того, что мы не ѣдимъ жертвеннаго мяса и не вкушаемъ жертвеннаго вина, это не есть выраженіе нашего страха, а доказательство нашей свободы. Въ самомъ дѣлѣ, всякое произведеніе природы какъ ненарушимый даръ Божій, не оскверняется никакимъ употребленіемъ, но мы воздерживаемся отъ вашихъ жертвъ, чтобы кто не подумалъ, будто мы уступаемъ демонамъ, которымъ онѣ были принесены, или стыдимся нашей религіи. Кто можетъ подумать, что мы пренебрегаемъ цвѣтами, которыми даритъ насъ весна, когда мы срываемъ розы и лиліи и всѣ другіе цвѣты пріятнаго цвѣта и запаха? Ихъ мы раскидываемъ передъ собою для благоуханія, изъ нихъ сплетаемъ вѣнки себѣ на шею. А что мы не кладемъ этихъ вѣнковъ на свои головы, то извините насъ: мы имѣемъ обыкновеніе нюхать запахъ хорошихъ цвѣтовъ обоняніемъ, а не верхушкою головы и волосами. Мы не кладемъ вѣнковъ и на умершихъ; я даже весьма удивляюсь вамъ, зачѣмъ вы сожигаете умершаго, если онъ чувствуетъ; если же не чувствуетъ, зачѣмъ украшаете вѣнками. Цвѣты блаженному вовсе не нужны, а несчастному не доставятъ радости. Мы совершаемъ погребеніе съ тою простотою, какая видна и въ нашей жизни. Мы не кладемъ на покойника вѣнковъ, которые скоро увядаютъ, но надѣемся получить отъ самого Бога вѣнцы изъ цвѣтовъ неувядающихъ. Скромно, съ упованіемъ на милосердіе Божіе мы живемъ надеждою будущаго блаженства, по вѣрѣ въ величіе Божіе, открываемое въ настоящей жизни. Такимъ образомъ мы и воскреснемъ для блаженства и теперь живемъ счастливые созерцаніемъ будущаго. Пусть Сократъ, аѳинскій говорунъ, громко признается, что онъ ничего не знаетъ, хотя и хвалится внушеніемъ самого живаго демона; пусть Аркезилай, Карнеадъ, Пирронъ и все множество академиковъ предаются сомнѣнію; пусть Симонидъ все отсрочиваетъ время для рѣшенія даннаго ему вопроса. Мы презираемъ гордость философовъ, которые, какъ мы знаемъ, были люди развращенные, прелюбодѣи, тиранны, которые такъ краснорѣчиво говорили противъ пороковъ, которыми сами были заражены. Мы представляемъ мудрость не во внѣшнемъ видѣ, а въ душѣ нашей; мы не говоримъ возвышенно, но живемъ такъ; мы хвалимся тѣмъ, что достигли того, чего тѣ философы со всѣмъ усиліемъ искали и не могли найдти. Зачѣмъ намъ быть неблагодарными? Чего намъ желать болѣе, когда въ наше время открылось познаніе истиннаго Бога? Будемъ пользоваться нашимъ благомъ, будемъ держаться правила истины; да прекратится суевѣріе, да посрамится нечестіе, да торжествуетъ истинная религія!

39. Когда Октавій кончилъ свою рѣчь, мы съ Цециліемъ нѣсколько времени въ молчаливомъ удивленіи смотрѣли на него. Что касается собственно меня, то я былъ сильно изумленъ искусствомъ, съ какимъ онъ изложилъ доказательства, примѣры и свидѣтельства на истины, которыя легче чувствовать, нежели высказывать, — отразилъ враговъ тѣми же стрѣлами философовъ, которыми они сами вооружаются, и представилъ истину не только удобопонятною, но и благопріятною.

40. Въ то время какъ я въ молчаніи передумывалъ это съ самимъ собою, Цецилій воскликнулъ: я отъ всего сердца поздравляю Октавія, а также и себя самого, и не дожидаюсь рѣшенія нашего судьи. Мы оба побѣдили; и я по справедливости приписываю себѣ побѣду; ибо Октавій побѣдилъ меня, а я одержалъ побѣду надъ заблужденіемъ. Что касается до сущности вопроса, то я исповѣдую Провидѣніе, покоряюсь Богу и признаю чистоту религіознаго общества, которое отнынѣ будетъ и моимъ. Остается еще нѣсколько недоумѣній, не противорѣчащихъ истинѣ, но которыя нужно разъяснить для полнаго вразумленія моего. Но объ нихъ удобнѣе будетъ поговорить на свободѣ завтра, а теперь солнце уже склоняется на западъ.

41. А я — сказалъ я въ свою очередь — даже болѣе всѣхъ васъ радуюсь тому, что Октавій одержалъ побѣду, потому что онъ избавилъ меня отъ непріятной необходимости произносить приговоръ. И я не въ силахъ воздать достойной хвалы его рѣчи. Свидѣтельство человѣка и притомъ одного человѣка недостаточно. Самая лучшая награда ему отъ Бога, который вдохновилъ его слово и даровалъ ему силу къ побѣдѣ.

Послѣ сего радостные и веселые мы отправились въ путь; Цецилій радовался тому, что увѣровалъ, Октавій — что разрушилъ его заблужденія; а я обращенію Цецилія и побѣдѣ Октавія.

Примѣчанія:
[1] Идея (Idaea) есть одно изъ названій Реи Цибелы, матери боговъ.
[2] Аллія — небольшая впадающая въ Тибръ рѣчка, гдѣ Римляне потерпѣли рѣшительное пораженіе отъ Галловъ въ 390 г. до Р. Хр.
[3] Разумѣется обвиненіе христіанъ въ яденіи человѣческаго мяса.
[4] Обвиненіе христіанъ въ почитаніи головы осла, по словамъ Тертулліана, распространено Тацитомъ, который въ своей исторіи говорилъ объ іудеяхъ, будто іудеи, истомленные жаждою во время странствованія въ пустыняхъ Аравіи, нашли источникъ по указанію ословъ и за то боготворили осла. Это мнѣніе распрастранено и на христіанъ, по смѣшенію ихъ съ іудеями. Тертул. Apolog. 16; ad nat. 1, II.
[5] Въ подлинникѣ: ferunt ipsius antistitis ae saserdotis colere genitalia. Поводомъ къ такому обвиненію послужило, вѣроятно, уваженіе къ пастырямъ церкви, какъ духовнымъ отцамъ, цѣлованіе ихъ руки и особенно припаданіе кающихся на колѣна предъ пресвитерами.
[6] Т. е. Корнелія Фронтона, который былъ родомъ изъ Цирты въ Нумидіи и написалъ сочиненіе противъ христіанъ. Онъ былъ преподавателемъ латинской словесности у Марка Антонина и Луція Вера. Его сочиненія недавно стали извѣстны, послѣ того какъ кардиналъ Май, открывшій ихъ въ Амвросіанской библіотекѣ, издалъ въ свѣтъ подъ заглавіемъ Corn. Frontonis opera inedila cum epistolis item ineditis Antonini pii, M. Avrelii, L. Veri et Appiani. Но здѣсь нѣтъ рѣчи противъ христіанъ.
[7] Въ латинскомъ подлинникѣ читается: impudentibus tenebris nexus infandae cupiditatis iuvolvunt per incertum sortis.
[8] Объ этомъ изреченіи Сократа упоминаютъ Лактанцій (lib. III, c. 19) и Іеронимъ (Apol. adv. Rufin. 8). Сн. Ксеноф. Memorabil.
[9] Намекъ на то, что Октавій задѣлъ Цецилія своимъ замѣчаніемъ на его привѣтствіе предъ статуей Сераписа.
[10] Намекъ на простоту христіанъ, которые по большей части были люди неученые, ремесленники и т. п.
[11] Систръ — металическая гремушка у египтянъ, употреблявшаяся при служеніи Изидѣ для оплакиванія пропавшаго Озириса.
[12] Кинокефалъ или Анубисъ — египетскій богъ, въ видѣ человѣка съ головою собаки, спутникъ и стражъ боговъ подобно греческому Меркурію.
[13] Галлы — оскопленные жрецы Цибелы.
[14] Вѣроятно Останъ, о которомъ упоминаетъ Плиній (lib. XXX, c. I) и Августинъ (de baptismo c. donat. 1. VI).
[15] Въ подлинникѣ читается: qui de adoratis sacerdotis virilibus fabulatur.
[16] Въ подлинникѣ читается: que medios viros lambunt, libidinoso ore inguinibus inhaerescunt.
[17] Эти слова Октавія о крестѣ выражаютъ то, чтó христіане не покланяются кресту такъ, какъ представлялъ это Цецилій, т. е. какъ язычники покланяются своимъ идоламъ, и сами не ищуть быть распятыми на крестѣ, хотя не отказываются страдать за свою вѣру.

Источникъ: Памятники древней христіанской письменности въ русскомъ переводѣ. Сочиненія древнихъ христіанскихъ апологетовъ: Ермій, Мелитонъ, Минуцій Феликсъ. — Приложеніе къ Православному Обозрѣнію. — М.: Въ Университетской Типографіи (Катковъ и К°), 1866. — С. 49-112.

Назадъ / Къ оглавленію раздѣла


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0