Святоотеческое наследие
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Святоотеческое наслѣдiе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Святые по вѣкамъ

Изслѣдованiя
-
I-III вѣкъ
-
IV вѣкъ
-
V вѣкъ
-
VI-X вѣкъ
-
XI-XV вѣкъ
-
Послѣ XV вѣка
-
Acta martyrum

Святые по алфавиту

Указатель
-
Свт. Іоаннъ Златоустъ
А | В | Г | Д | Е
-
З | И | І | К | Л
-
М | Н | О | П | Р
-
С | Т | Ф | Х | Э
-
Ю | Ѳ
Сборники

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - вторникъ, 27 iюня 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 15.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

IV ВѢКЪ

Свт. Григорій Богословъ († ок. 390 г.)
СЛОВА.

Слово 28, о богословіи второе.

Въ предъидущемъ словѣ очистили мы понятіе о Богословѣ, объяснивъ, каковъ онъ долженъ быть, предъ кѣмъ, когда и сколько любомудрствовать. А именно, ему дóлжно быть, сколько можно, чистымъ, чтобъ свѣтъ пріемлемъ былъ свѣтомъ, любомудрствовать предъ людьми усердными, чтобы слово, падая на безплодную землю, не оставалось безплоднымъ, — любомудрствовать, когда внутри насъ тишина и не кружимся по внѣшнимъ предметамъ, чтобы не прерывалось дыханіе, какъ у всхлипывающихъ, — притомъ любомудрствовать, сколько сами постигаемъ и можемъ быть постигаемы. Послѣ же такихъ на сіе объясненій, когда мы поновили себѣ поля Божіи, чтобы не сѣять на терніи (Іер. 4, 3), и уравняли лице земли, сами образовавшись и другихъ образовавъ по образцу Писанія, приступимъ уже къ изложенію Богословія. Управить же словомъ предоставимъ Отцу и Сыну и Святому Духу, о Которыхъ у насъ слово, — Отцу, да благоволитъ о немъ, Сыну, да содѣйствуетъ ему, Духу, да вдохнетъ его; лучше же сказать, да будетъ на немъ единаго Божества единое озареніе, соединительно раздѣляемое, и раздѣлительно сочетаваемое, что и выше разумѣнія!

Но теперь, когда охотно восхожу на гору, или, справедливѣе сказать, желаю и вмѣстѣ боюсь (желаю по надеждѣ, боюсь по немощи) вступить внутрь облака и бесѣдовать съ Богомъ (ибо сіе повелѣваетъ Богъ), — теперь, кто изъ васъ Ааронъ, тотъ взойди со мною и стань вблизи, но будь доволенъ тѣмъ, что надобно ему остаться внѣ облака; а кто Надавъ, или Авіудъ, или одинъ изъ старѣйшинъ, тотъ взойди также, но стань издалеча, по достоинству своего очищенія: кто же принадлежитъ къ народу и къ числу недостойныхъ такой высоты и созерцанія, тотъ, если онъ не чистъ, вовсе не приступай (потому что сіе не безопасно), а если очищенъ на время, останься внизу; и внимай единому гласу и трубѣ, то есть голымъ реченіямъ благочестія, на дымящуюся же и молніеносную гору взирай, какъ на угрозу и вмѣстѣ на чудо для неспособныхъ взойдти: но кто злой и неукротимый звѣрь, вовсе не способенъ вмѣстить въ себѣ предлагаемаго въ умозрѣніи и Богословіи, тотъ не скрывайся въ лѣсу, съ тѣмъ злымъ умысломъ, чтобъ, напавъ нечаянно, уловить какой-иибудь догматъ или какое-нибудь слово, и своими хулами растерзать здравое ученіе, но стань еще дальше, отступи отъ горы; иначе онъ каменіемъ побіенъ и сокрушенъ будетъ (Евр. 12, 20), злый злѣ погибнетъ (Матѳ. 21, 41), потому что истинныя и твердыя ученія для звѣронравныхъ суть камни; — погибнетъ, хотя онъ рысь, которая умретъ съ пестротами своими (Іер. 13, 23); или левъ, восхищаяй и рыкаяй (Псал. 21, 14), который ищетъ или нашихъ душъ, или нашихъ выраженій, чтобы обратить ихъ себѣ въ пищу; или свинія, которая попираетъ прекрасные и блестящіе бисеры истины (Матѳ. 7, 6); или Аравійскій и другой породы волкъ, даже волковъ быстрѣе въ своихъ лжеумствованіяхъ (Авв. 1, 8); или лисица, то есть хитрая и невѣрная душа, которая смотря по времени и нуждѣ, принимаетъ на себя разные виды, питается мертвыми и смердящими тѣлами, также мелкимъ виноградомъ (потому что не достать ей крупнаго); или другое сыроядное животное, запрещенное Закономъ, нечистое для пищи и употребленія! Ибо слово, устранясь отъ таковыхъ, хочетъ быть начертаннымъ на скрижаляхъ твердыхъ и каменныхъ, и притомъ на обѣихъ сторонахъ скрижалей, по причинѣ открытаго и сокровеннаго смысла въ Законѣ, — открытаго, который нуженъ для многихъ и пребывающихъ долу, и сокровеннаго, который внятенъ для немногихъ и простирающихся горѣ.

Но что со мною сдѣлалось, друзья, таинники и подобные мнѣ любители истины? Я шелъ съ тѣмъ, чтобы постигнуть Бога; съ этою мыслію, отрѣшившись отъ вещества и вещественнаго, собравшись, сколько могъ, самъ въ себя, восходилъ я на гору. Но когда простеръ взоръ; едва увидѣлъ задняя Божія (Исх. 33, 22-23) и то покрытый Камнемъ (1 Кор. 10, 4), то есть воплотившимся ради насъ Словомъ. И приникнувъ нѣсколько, созерцаю не первое и чистое естество, познаваемое Имъ самимъ, то есть самою Троицею; созерцаю не то, что пребываетъ внутрь первой завѣсы и закрывается херувимами, но одно крайнее и къ намъ простирающееся. А это, сколько знаю, есть то величіе, или, какъ называетъ божественный Давидъ, то великолѣпіе (Псал. 8, 2), которое видимо въ тваряхъ, Богомъ и созданныхъ и управляемыхъ. Ибо все то есть задняя Божія, что послѣ Бога доставляетъ намъ познаніе о Немъ, подобно тому, какъ отраженіе и изображеніе солнца въ водахъ показываетъ солнце слабымъ взорамъ, которые не могутъ смотрѣть на него, потому что живость свѣта поражаетъ чувство. Такъ богословствуй и ты, хотя будешь Моисеемъ и богомъ Фараону, хотя съ Павломъ взойдешь до третіяго неба и услышишь неизреченны глаголы (2 Кор. 12, 4), хотя станешь и ихъ выше, удостоившись Ангельскаго или Архангельскаго лика и чина! Ибо все небесное, а иное и пренебесное, хотя въ сравненіи съ нами гораздо выше естествомъ и ближе къ Богу, однакожъ, дальше отстоитъ отъ Бога и отъ совершеннаго Его постиженія, нежели сколько выше нашего сложнаго, низкаго и долу тяготѣющаго состава.

Итакъ, опять дóлжно обратиться къ началу. «Уразумѣть Бога трудно, а изречь невозможно», — такъ любомудрствовалъ одинъ изъ Еллинскихъ богослововъ [1], и думаю не безъ хитрой мысли; чтобъ почитали его постигшимъ, сказалъ онъ: трудно, и чтобъ избѣжать обличенія, наименовалъ сіе неизреченнымъ. Но какъ я разсуждаю, изречь невозможно, а уразумѣть еще болѣе невозможно. Ибо что постигнуто разумомъ, то имѣющему не вовсе поврежденный слухъ и тупый умъ объяснитъ можетъ быть и слово, если не вполнѣ достаточно, то, по крайней мѣрѣ, слабо. Но обнять мыслію столь великій предметъ совершенно не имѣютъ ни силъ, ни средствъ, не только люди оцѣпенѣвшіе и преклоненные долу, но даже весьма возвышенные и боголюбивые, равно какъ и всякое рожденное естество, для котораго этотъ мракъ — эта грубая плоть, служитъ препятствіемъ къ уразумѣнію истины. Не знаю, возможно ли сіе природамъ высшимъ и духовнымъ, которыя, будучи ближе къ Богу и озаряясь всецѣлымъ свѣтомъ, можетъ быть видятъ Его, если не вполнѣ, то совершеннѣе и опредѣленнѣе насъ, и притомъ, по мѣрѣ своего чина, одни другихъ больше и меньше. Но объ этомъ не прострусь далѣе. Что же касается до насъ; то не только миръ Божій превосходитъ всякъ умъ и разумѣніе (Флп. 4, 7), не только уготованнаго, по обѣтованіямъ (1 Кор. 2, 9; Ис. 64, 4), для праведныхъ не могутъ ни очи видѣть, ни уши слышать, ни мысль представить; но даже едва ли возможно намъ и точное познаніе твари. Ибо и здѣсь у тебя однѣ тѣни, въ чемъ увѣряетъ сказавшій: узрю небеса, дѣла перстъ Твоихъ, луну и звѣзды (Псал. 8, 4) и постоянный въ нихъ законъ, ибо говоритъ не какъ видящій теперь, а какъ надѣющійся нѣкогда увидѣть. Но въ сравненіи съ тварями гораздо невмѣстимѣе и непостижимѣе для ума то естество, которое выше ихъ, и отъ котораго онѣ произошли.

Непостижимымъ же называю не то, что Богъ существуетъ, но то, что Онъ такое. Ибо не тщетна проповѣдь наша, не суетна вѣра наша; и не о томъ преподаемъ мы ученіе. Не обращай нашей искренности въ поводъ къ безбожію и къ клеветѣ, не превозносись надъ нами, которые сознаемся въ невѣдѣніи! Весьма большая разность — быть увѣрену въ бытіи чего-нибудь, и знать, что оно такое. Есть Богъ — творческая и содержительная причина всего; въ этомъ наши учители — и зрѣніе [2], и естественный законъ, — зрѣніе, обращенное къ видимому, которое прекрасно утверждено и совершаетъ путь свой, или, скажу такъ, неподвижно движется и несется; — естественный законъ, отъ видимаго и благоустроеннаго умозаключающій о Началовождѣ онаго. Ибо вселенная какъ могла бы составиться и стоять, если бы не Богъ все осуществлялъ и содержалъ? Кто видитъ красиво отдѣланныя гусли, ихъ превосходное устройство и расположеніе, или слышитъ самую игру на гусляхъ, тотъ ничего иного не представляетъ, кромѣ сдѣлавшаго гусли или играющаго на нихъ, и къ нему восходитъ мыслію, хотя можетъ быть и не знаетъ его лично. Такъ и для насъ явственна сила творческая, движущая и сохраняющая сотворенное, хотя и не постигается она мыслію. И тотъ крайне несмысленъ, кто, слѣдуя естественнымъ указаніямъ, не восходитъ до сего познанія самъ собою.

Впрочемъ, не Богъ еще то, что мы представили себѣ подъ понятіемъ Бога, или чѣмъ мы Его изобразили, или чѣмъ описало Его слово. А если кто когда-нибудь и сколько-нибудь обнималъ Его умомъ; то чѣмъ сіе докажетъ? Кто достигалъ до послѣдняго предѣла мудрости? Кто удостоивался когда-нибудь толикаго дарованія? Кто до того отверзъ уста разумѣнія и привлекъ Духъ (Псал. 118, 131), что, при содѣйствіи сего Духа, все испытующаго и знающаго, даже глубины Божія (1 Кор. 2, 10), постигъ онъ Бога, и не нужно уже ему простираться далѣе, потому что обладаетъ послѣднимъ изъ желаемыхъ, къ чему стремятся и вся жизнь и всѣ мысли высокаго ума? Но какое понятіе о Богѣ составишь ты, который ставишь себя выше всѣхъ философовъ и богослововъ и хвалишься безъ мѣры, если ты ввѣришься всякому пути умозрѣнія? Къ чему приведетъ тебя пытливый разумъ?

Назовешь ли Божество тѣломъ? Но какъ же назовешь безконечнымъ, не имѣющимъ ни предѣловъ, ни очертаній, неосязаемымъ, незримымъ? Ужели таковы тѣла? Какая произвольность! естество тѣлъ не таково. Или Божество — тѣло, и вмѣстѣ не безконечно, не безпредѣльно и проч., такъ что Оно ни въ чемъ не преимуществуетъ предъ нами? Какое грубое понятіе! Какъ же Божество досточтимо, если Оно имѣетъ очертаніе? Или какъ избѣжитъ Оно того, чтобы не слагаться изъ стихій, опять на нихъ не разлагаться и вовсе не разрушаться? Ибо сложность есть начало борьбы; борьба — раздѣленія; раздѣленіе — разрушенія, а разрушеніе совершенно не свойственно Богу и первому естеству. Итакъ, въ Немъ нѣтъ раздѣленія, иначе было бы разрушеніе; нѣтъ борьбы, иначе было бы раздѣленіе; нѣтъ сложности, иначе была бы борьба. Посему Божество не тѣло, иначе бы въ Немъ была сложность. На семъ останавливается слово, восходя отъ послѣдняго къ первому. Притомъ, Божіе свойство — все проницать и все наполнять, по сказанному: еда небо и землю не Азъ наполняю, глаголетъ Господь (Іер. 23, 24), и еще: Духъ Господень исполни вселенную (Прем. 1, 7), — какъ сохранится, если Богъ иное ограничиваетъ Собою, а инымъ Самъ ограничивается? Или будетъ Онъ проницать ничѣмъ не наполненный міръ, и у насъ все уничтожится къ поруганію Бога. Который сдѣлается тѣломъ и утратитъ все Имъ сотворенное; или будетъ Онъ тѣломъ въ числѣ прочихъ тѣлъ, что невозможно; или взойдетъ какъ въ сопряженіе, такъ и въ противоположеніе съ тѣлами; или смѣшается съ ними, какъ жидкость, и иное будетъ дѣлить, а инымъ дѣлиться, что нелѣнѣе и безсмысленнѣе Епикуровыхъ атомовъ; а такимъ образомъ распадется у насъ ученіе о тѣлесности Бога, и не будетъ имѣть ни плотности, ни связности.

Если же скажемъ, что Богъ есть тѣло невещественное, и притомъ, какъ думаютъ нѣкоторые, пятое и круговращающееся (пусть будетъ допущено и невещественное и пятое, а если угодно, даже безтѣлесное тѣло; такъ какъ у нихъ слова носятся и составляются произвольно, а у меня теперь споръ не объ этомъ): то къ какому роду движимыхъ и переносимыхъ будетъ принадлежать сіе тѣло? Не говорю, какъ оскорбительно предположеніе, будто бы Сотворившій съ сотвореннымъ и Носящій съ носимымъ движутся одинаково, если только они и сіе предполагаютъ. Но что же опять Его движетъ? Чѣмъ движется все? Чѣмъ приводится въ движеніе и то, отъ чего все движется? А потомъ, что движетъ и это самое? — и такъ далѣе до безконечности. Притомъ, какъ же Ему не заключаться необходимо въ мѣстѣ, если только есть нѣчто переносимое?

Но если скажутъ, что Богъ есть иное какое-нибудь тѣло, кромѣ пятаго, хотя, напримѣръ, ангельское; то откуда извѣстно, что Ангелы тѣлесны, какія у нихъ тѣла, и чѣмъ выше Ангела будетъ Богъ, Которому служебенъ Ангелъ? А если тѣло высшее ангельскаго; то опять введется неисчислимый рой тѣлъ, и такая глубина пустословія, въ которой нигдѣ нельзя будетъ остановиться. Изъ сего видно, что Богъ не есть тѣло. Да сего не говорилъ и не допускалъ никто изъ мужей богодухновенныхъ; такое ученіе не нашего двора. А потому остается предположить, что Богъ не тѣлесенъ.

Но если не тѣлесенъ; то сіе не изображаетъ и не объемлетъ сущности, равно какъ не объемлютъ сущности слова: нерожденъ, безначаленъ, неизмѣняемъ, нетлѣненъ, и что еще сказуется о Богѣ и о принадлежащемъ Богу. Ибо въ Немъ — Сущемъ выражаетъ ли естество и самостоятельность то, что Онъ не имѣетъ начала, не измѣняется, не ограничивается? Напротивъ того, кто имѣетъ истинно умъ Божій и усовершился въ умозрѣніи, тому остаетея еще продолжить свои умствованія и изслѣдованія, и постигнуть все бытіе. Къ изображенію и изъясненію того или другого изъ предметовъ твоего разсужденія не достаточно сказать: это тѣло или это рожденное; напротивъ, если хочешь совершенно и удовлетворительно опредѣлить мыслимое, то долженъ наименовать подлежащее сихъ сказуемыхъ (ибо сіе тѣлесное и рожденное и тлѣнное есть или человѣкъ, или волъ, или конь). Такъ и здѣсь, извѣдывающіи естество Сущаго не остановится, сказавъ, чѣмъ Онъ не есть, а напротивъ къ тому, чѣмъ Онъ не есть, присовокупитъ и то, что Онъ есть (тѣмъ паче, что легче обнять умомъ что-нибудь одно, нежели отрицать по одиночкѣ все); присовокупитъ, чтобъ чрезъ исключеніе того, чѣмъ не есть, и чрезъ положеніе того, что есть, мыслимое сдѣлалось удобопонятнымъ. А кто, сказавъ, чѣмъ не есть, умалчиваетъ о томъ, что есть, тотъ поступаетъ почти такъ же, какъ если бы на вопросъ: сколько составитъ дважды пять? отвѣчать: не составитъ ни двухъ, ни трехъ, ни четырехъ, ни пяти, ни двадцати, ни тридцати, короче же сказать, ни одного изъ числъ, заключающихся въ десяткѣ или въ десяткахъ, а между тѣмъ не сказать: это составитъ десять, то есть не остановить мысли спрашивающаго на самомъ искомомъ. Ибо, какъ всякій ясно видитъ, гораздо легче и скорѣе посредствомъ того, что есть, объяснить о предметѣ и то, чѣмъ онъ не есть, нежели исключая то, чѣмъ онъ не есть, показать, что онъ есть.

Поелику же Божество у насъ не тѣлесно; то продолжимъ нѣсколько свое изслѣдованіе. Нигдѣ, или гдѣ-либо Богъ существуетъ? Ежели нигдѣ; то иный слишкомъ пытливый спроситъ: какъ же можетъ и существовать? Ибо какъ того, что не существуетъ, нигдѣ нѣтъ; такъ можетъ быть и то, что нигдѣ, вовсе не существуетъ. А если Богъ гдѣ-нибудь, то потому уже, что существуетъ, безъ сомнѣнія Онъ или въ мірѣ, или выше міра. Но если въ мірѣ; то или въ чемъ-нибудь, или повсюду. И если въ чемъ нибудь; то будетъ ограничиваться малымъ чѣмъ-нибудь. Если же повсюду; то болѣе, нежели чѣмъ нибудь, а и инымъ многимъ, то есть какъ содержимое содержащимъ, такъ что весь Богъ всѣмъ міромъ будетъ ограничиваться, и ни одно въ Немъ мѣсто не останется свободнымъ отъ ограниченія. Таковы затрудненія, если Богъ въ мірѣ! И еще вопросъ: гдѣ Онъ былъ прежде, нежели произошелъ міръ? А и это затруднитъ также не мало. Если же Богъ выше міра; то ужели нѣтъ ничего, что отдѣляло бы Его отъ міра? Гдѣ это нѣчто высшее міра? Какъ представить себѣ превышающее и превышаемое, если нѣтъ предѣла, который бы раздѣлялъ и разграничивалъ то и другое? Или необходимо должна быть среда, которою бы ограничивался міръ и то, что выше міра? А это что же иное, какъ не мѣсто, Котораго мы избѣгали? Не говорю еще о томъ, что Божество необходимо будетъ ограничено, если Оно постигнется мыслію. Ибо и понятіе есть видъ ограниченія.

Для чего же я разсуждалъ о семъ, можетъ быть, излишнѣе, нежели сколько нужно слышать народу, и держась нынѣ утвердившагося образа рѣчи, въ которомъ отринуто благородное и простое, а введено запутанное и загадочное, чтобы дерево можно было узнать по плодамъ, то есть по темнотѣ реченій — ту тьму, которая внушаетъ подобныя ученія? Не съ намѣреніемъ подать о себѣ мысль, будто бы говорю необычайное и преизобиленъ мудростію, связуя соузы и разрѣшая сокровенная, что составляло великое чудо въ Даніилѣ (Дан. 5, 12), но желая объяснить то самое, что сказать предполагалось словомъ моимъ въ началѣ. Что же именно? То, что Божество непостижимо для человѣческой мысли, и мы не можемъ представить Его во всей полнотѣ.

И Оно пребываетъ непостижимымъ не по зависти. Ибо зависть далека отъ Божія естества, безстрастнаго, единаго благаго и господственнаго, особливо зависть къ твари, которая для Бога драгоцѣннѣе другихъ, потому что для Слова что предпочтительнѣе словесныхъ тварей? Притомъ и самое сотвореніе наше есть верхъ благости. А также причиною сему не собственная честь и слава Того, Кто исполненъ (Ис. 1, 11), какъ будто бы непостижимость можетъ придать Ему досточтимости и величія. Ибо пролагать себѣ путь къ первенству тѣмъ, чтобы препятствовать другимъ до него достигнуть, свойственно одному софисту, чуждо же не только Богу, но и человѣку сколько-нибудь благонравному. Но ежели есть на сіе другія причины, то можетъ быть знаютъ ихъ наиболѣе приближенные къ Богу, прозирающіе и углубляющіеся умомъ въ неизслѣдимыя судьбы Его, если только найдутся люди, до такой степени преуспѣвшіе въ добродѣтели и, по сказанному, ходящіе въ слѣдахъ бездны (Іов. 38, 16). Сколько же можемъ постигать мы, которые не удобосозерцаемое измѣряемъ малыми мѣрами, сіе нужно можетъ быть для того, чтобъ удобство пріобрѣтенія не дѣлало удобною и потерю пріобрѣтеннаго. Ибо обыкновенно, какъ съ трудомъ пріобрѣтенное всего скорѣе презираемъ, по самой возможности пріобрѣсть снова. А потому имѣющіе умъ почитаютъ благодѣяніемъ самую трудность получить благодѣяніе. Можетъ быть нужно сіе и для того, чтобы не потерпѣть намъ одной участи съ падшимъ денницею, чтобы, пріявъ въ себя всецѣлый свѣтъ, не ожесточить выи предъ Господемъ Вседержителемъ (Іов. 15, 25) и не пасть отъ превозношенія самымъ жалкимъ паденіемъ. А можетъ быть нужно и для того, чтобы здѣсь очистившимся и терпѣливо ожидавшимъ исполненія желаемаго и тамъ оставалось нѣчто въ награду за трудолюбіе и свѣтлую жизнь. Посему то между нами и Богомъ стоитъ сія тѣлесная мгла, какъ древле облако между Египтянами и Евреями. Ибо сіе-то значитъ можетъ быть: положи тьму закровъ свой (Псал. 17, 19), то есть нашу дебелость, чрезъ которую прозрѣваютъ немногіе и немного.

Но кто озабоченъ симъ, то пусть и любомудрствуетъ, пусть и восходитъ на верхъ размышленія. А намъ узникамъ земнымъ, какъ говоритъ божественный Іеремія (Плач. 3, 34), намъ, покрытымъ этою грубою плотію, извѣстно то, что какъ невозможно обогнать свою тѣнь, сколько бы ни спѣшиль, потому что она настолько же подается вверхъ, насколько бываетъ захвачена, или какъ зрѣніе не можетъ сблизиться съ зримыми предметами безъ посредства свѣта и воздуха, или какъ породы плавающихъ въ водѣ не могутъ жить внѣ воды, такъ и находящемуся въ тѣлѣ нѣтъ никакой возможности быть въ общеніи съ умосозерцаемымъ безъ посредства чего-либо тѣлеснаго. Ибо всегда привзойдетъ что-нибудь наше, сколько бы ни усиливался умъ прилѣпиться къ сродному и невидимому, какъ можно болѣе отрѣшаясь отъ видимаго и уединяясь самъ въ себя. И сіе увидимъ изъ слѣдующаго. Духъ, огонь, свѣтъ, любовь, мудрость, умъ, слово и подобное сему, — не наименованія ли перваго естества? И чтожъ? представляешь ли ты себѣ или духъ безъ движенія и разліянія, или огонь не въ веществѣ, безъ движенія вверхъ, безъ свойственнаго ему цвѣта и очертанія, или свѣтъ не въ смѣшеніи съ воздухомъ, отдѣльно отъ того, что его какъ бы раждаеть, то есть, что свѣтитъ? А какимъ представляешъ умъ? не пребывающимъ ли въ чемъ то другомъ? И мысли, покоющіяся или обнаруживающіяся, по твоему мнѣнію, не движенія ли? Представляешь ли какое слово кромѣ безмолвствующаго въ насъ или изливаемаго (помедлю говорить, исчезающаго)? Да и мудрость, въ твоемъ понятіи, что кромѣ навыка разсуждать о предметахъ Божественныхъ или человѣческихъ? А также правда и любовь — не похвальныя ли расположенія, которыя противоборствуютъ — одно неправдѣ, а другое ненависти, и какъ сами бываютъ напряженнѣе и слабѣе, возникаютъ и прекращаются, такъ подобными и насъ дѣлаютъ, и измѣняютъ, производя въ насъ то же, что краски въ тѣлахъ? Или надобно разсматривать Божество, сколько возможно, Само въ Себѣ, отступившись отъ сихъ образовъ и собравъ изъ нихъ какое-то единственное представленіе? Но что жъ это за построеніе ума, которое изъ сихъ образовъ собрано, и не то, что они? Или какъ единое, по естеству своему не сложное и неизобразимое, будетъ заключать въ себѣ всѣ сіи образы, и каждый совершенно? Такъ трудно уму нашему выйдти изъ круга тѣлесности, доколѣ онъ, при немощи своей, разсматриваетъ то, что превышаетъ его силы!

Поелику всякая разумная природа, хотя стремится къ Богу и къ первой причинѣ, однакоже не можетъ постигнуть ее, по изъясненному мною; то, истаевая желаніемъ, находясь какъ бы въ предсмертныхъ мукахъ, и не терпя сихъ мученій, пускается она въ новое плаваніе, чтобъ или обратить взоръ на видимое, и изъ этого сдѣлать что-нибудь богомъ (по худому, впрочемъ, разсчету; ибо что видимое выше и богоподобнѣе видящаго, и притомъ въ такой мѣрѣ, чтобъ видящій поклонялся, а видимое принимало поклоненіе?), или изъ красоты и благоустройства видимаго познать Бога, употребить зрѣніе руководителемъ къ незримому, но въ великолѣпіи видимаго не потерять изъ виду Бога.

Отъ сего то стали поклоняться, кто солнцу, кто лунѣ, кто множеству звѣздъ, кто самому небу вмѣстѣ съ свѣтилами, которымь дали править въ мірѣ и качествомъ и количествомъ движенія; а кто стихіямъ: землѣ, водѣ, воздуху, огню, такъ какъ онѣ для всего необходимы, и безъ нихъ не можетъ длиться жизнь человѣческая; иные же — что кому встрѣтилось въ ряду видимыхъ вещей, признавая богомъ все представлявшееся для нихъ прекраснымъ. Нѣкоторые стали поклоняться даже живописнымъ изображеніямъ и изваяніямъ, сперва родныхъ, — и это были люди безъ мѣры предавшіеся горести и чувственности и желавшіе памятниками почтить умершихъ; а потомъ и чужихъ, — и это сдѣлали потомки первыхъ, отдаленные отъ нихъ временемъ, сдѣлали потому, что они не знали перваго естества, и чествованіе, дошедшее до нихъ по преданію, стало какъ бы законнымъ и необходимымъ, когда обычай, утвержденный временемъ, обратился въ законъ. Но думаю, что иные, желая угодить властителямъ, прославить силу, изъявить удивленіе красотѣ, чтимаго ими сдѣлали со временемъ богомъ, а въ содѣйствіи обольщенію присоединялась какая-нибудь баснь. Тѣ же изъ нихъ, которые были болѣе преданы страстямъ, признали богами страсти, или какъ боговъ стали чествовать гнѣвъ, убійство, похотливость, пьянство, а не знаю, можетъ быть, и еще что-нибудь къ сему близкое; потому что въ этомѣ находили (конечно, не доброе и не справедливое) оправданіе собственныхъ грѣховъ. И однихъ боговъ оставили на землѣ, другихъ (что одно и благоразумно) скрыли подъ землею, а иныхъ (смѣшный раздѣлъ!) возвели на небо. Потомъ, подчинившись своеволію и прихотямъ блуждающаго воображенія, нарекли каждому вымыслу имя какого-нибудь бога или демона, и воздвигнувъ кумиры, которые приманили къ себѣ своею многоцѣнностію, узаконили чествовать ихъ кровьми и туками, а иные даже самыми гнусными дѣлами и сумасбродствами и человѣкоубійствомъ. Ибо такимъ богамъ приличны были такія и почести! Даже позорили себя и тѣмъ, что воздавали Божію славу морскимъ чудовищамъ, четвероногимъ, пресмыкающимся, тому, что въ сихъ породахъ наиболѣе гнусно и смѣшно, такъ что трудно опредѣлить, поклонявшіеся ли достойны большаго презрѣнія, или то, чему поклонялись. Но болѣе вѣроятно, что презрѣннѣе служители такихъ боговъ, и еще тѣмъ въ высшей степени, что, будучи по природѣ разумны и получивъ Божію благодать, лучшему предпочли они худшее. И это — одно изъ ухищреній лукаваго, который самое добро обратилъ во зло, какъ есть много и другихъ примѣровъ его злотворности. Онъ, чтобы привлечь людей подъ власть свою, воспользовался ихъ невѣрно направленнымъ стремленіемъ найти Бога и обманувъ въ желаемомъ, водя какъ слѣпца, ищущаго себѣ пути, разсѣялъ ихъ по разнымъ стремнинамъ и низринулъ въ одну бездну смерти и погибели.

Такъ было съ ними; но нашъ руководитель разумъ. И поелику мы, хотя также ищемъ Бога, впрочемъ не допускаемъ, чтобы могло что либо быть безъ вождя и правителя: то разумъ, разсмотрѣвъ видимое, обозрѣвъ все, что было отъ начала, не останавливается на семъ. Ибо нѣтъ основанія присвоять владычество тому, что по свидѣтельству чувствъ равночестно. А посему чрезъ видимое ведетъ онъ къ тому, что выше видимаго и что даетъ видимому бытіе. Ибо чѣмъ приведены въ устройство небесное и земное, заключающееся въ воздухѣ и подъ водою, лучше же сказать, то, что и сего первоначальнѣе, — небо, земля, воздухъ и водное естество? Кто смѣшалъ и раздѣлилъ это? Кто содержитъ во взаимномъ общеніи, сродствѣ и согласіи? (хвалю сказавшаго это, хотя онъ и не нашъ!) Кто привелъ сіе въ движеніе, и ведетъ въ непрерывномъ и безпрепятственномъ теченіи? Не художникъ ли всего, не тотъ ли, кто во все вложилъ законъ, по которому все движется и управляется? Кто же художникъ сего? Не тотъ ли, кто сотворилъ и привелъ въ бытіе? Ибо не случаю дóлжно приписывать такую силу. Положимъ, что бытіе отъ случая; отъ кого же порядокъ? Если угодно, и то уступимъ случаю; кто же блюдетъ и сохраняетъ тѣ законы, по которымъ произошло все первоначально? Другой ли кто, или случай? Конечно другой, а не случай. Кто же сей другой, кромѣ Бога? Такъ отъ видимаго возвелъ насъ къ Богу богодарованный и всѣмъ врожденный разумъ — сей первоначальный въ насъ и всѣмъ данный законъ!

Повторимъ же сказанное сначала. Бога, что Онъ по естеству и сущности, никто изъ людей никогда не находилъ и конечно не найдетъ. А если и найдетъ когда-нибудь; то пусть разыскиваютъ и любомудрствуютъ о семъ желающіе. Найдетъ же, какъ я разсуждаю, когда сіе богоподобное и божественное, то есть нашъ умъ и наше слово, соединится съ сроднымъ себѣ, когда образъ взойдеть къ Первообразу, къ Которому теперь стремится. И сіе, какъ думаю, выражается въ томъ весьма любомудромъ ученіи, по которому познаемъ нѣкогда, сколько сами познаны (1 Кор. 13, 12). А что въ нынѣшней жизни достигаетъ до насъ, есть тонкая струя и какъ бы малый отблескъ великаго свѣта.

Посему, если кто позналъ Бога, и засвидѣтельствовано, что онъ позналъ; то познаніе сіе приписывается ему въ томъ отношеніи, что, сравнительно съ другимъ, не столько просвѣщеннымъ, оказался онъ причастникомъ большаго свѣта. И такое превосходство признано совершеннымъ, не какъ дѣйствительно совершенное, но какъ измѣряемое силами ближняго. Посему Еносъ упова призывати Господа (Быт. 4, 26); и заслугу его составляло упованіе, и упованіе не касательно вѣдѣнія, но призыванія. Енохъ же преложенъ (Быт. 5, 24); но постигъ ли естество Божіе, или имѣлъ еще постигнуть, — сіе неизвѣстно. И въ Ноѣ, которому ввѣрено было — цѣлый міръ, или сѣмена міра спасти отъ водъ малымъ древомъ, избѣгающимъ потопленія, одно преимущество — богоугодность (Быт. 6, 5). И великій Патріархъ Авраамъ, хотя оправдался вѣрою и принесъ необычайную жертву — образъ великой Жертвы, однакоже Бога видѣлъ не какъ Бога, но напиталъ какъ человѣка, и похваленъ какъ почтившій, сколько постигалъ. Іаковъ видѣлъ во снѣ высокую лѣствицу и восхожденіе Ангеловъ; онъ таинственно помазуетъ столпъ (можетъ быть назнаменуя помазанный на насъ Камень), даетъ мѣсту, въ честь Явившагося на немъ, наименованіе: домъ Божій (Быт. 28, 17), борется съ Богомъ какъ съ человѣкомъ (дѣйствительная ли эта борьба у Бога съ человѣкомъ, или ею означается, можетъ быть, приравненіе человѣческой добродѣтели къ Богу), носитъ на тѣлѣ знаменія борьбы, показывающія, что сотворенное естество уступило побѣду, и въ награду за благочестіе получаетъ измѣненіе въ имени, изъ Іакова переименованъ Израилемъ (подлинно великое и досточестное имя!); но ни онъ, ни другой кто изъ двѣнадцати колѣнъ, которымъ онъ былъ отцемъ, хотя бы стоялъ выше самого Іакова, доселѣ не похвалился, что всецѣло объявилъ естество Божіе, или зракъ Божій. И Иліи не вѣтръ крѣпкій, не огнь, не трусъ, какъ знаемъ изъ исторіи (3 Цар. 19, 12), но небольшая прохлада была знаменіемъ Божія присутствія, и только присутствія, а не естества. Какому же Иліи? Котораго огненная колесница возноситъ къ небу, означая симъ въ праведникѣ нѣчто превыше-человѣческое. Не удивительны ли для тебя — сперва судія Маное, а потомъ ученикъ Петръ? Но одинъ не выноситъ лицезрѣнія явившагося ему Бога и говоритъ: погибли мы, жена, потому что видѣли Бога (Суд. 13, 22), чѣмъ показываетъ, что для человѣка невмѣстимо Божіе даже явленіе, не только естество; а Петръ не пускалъ въ корабль явившагося Христа, и отсылалъ отъ себя (Лук. 5, 3-8), хотя былъ горячѣе другихъ въ познаніи Христа, за что наименованъ блаженнымъ и удостоенъ важнѣйшихъ порученій (Матѳ. 16, 16-19). Что скажемъ объ Исаіи, объ Іезекіилѣ, зрителѣ самыхъ великихъ таинъ, и о прочихъ Пророкахъ? Одинъ изъ нихъ видѣлъ Господа Саваоѳа, сѣдящаго на престолѣ славы, окруженнаго, славимаго и закрываемаго шестокрылатыми Серафимами, видѣлъ, какъ его самого очищали углемъ и предуготовляли къ пророчеству (Ис. 6, 1-7). Другій олисываетъ колесницу Божію — Херувимовъ, и надъ ними престолъ, и надъ престоломъ твердь, и на тверди Явившагося, а также какіе-то гласы, движенія и дѣйствія (Іез. 1, 22-27); и не умѣю сказать, было ли это дневное явленіе, удобосозерцаемое одними святыми, или ночное нелживое видѣніе, или представленіе владычественнаго въ насъ, которымъ и будущее объемлется, какъ настоящее, или другой неизъяснимый видъ пророчества — сіе извѣстно только Богу Пророковъ и причастниковъ подобныхъ вдохновеній. По крайней мѣрѣ ни тѣ, о которыхъ у насъ слово, ни кто другой послѣ нихъ, не были, по Писанію, въ совѣтѣ [3] и cущности Господни (Іер. 23, 18): никто не видѣлъ и не повѣдалъ естества Божія. Если бы Павелъ могъ выразить, что заключало въ себѣ третіе небо и шествіе къ оному (или постепенное восхожденіе, или мгновенное восхищеніе); то можетъ быть узнали бы мы о Богѣ нѣсколько больше (если только сего касалась тайна Павлова восхищенія). Но поелику сіе было неизреченно; то и мы почтимъ молчаніемъ; выслушавъ же самого Павла, который говоритъ: отъ части разумѣваемъ и отъ части пророчествуемъ (1 Кор. 13, 9). Такъ и подобно сему сознается тотъ, кто не невѣжда разумомъ (2 Кор. 11, 6), кто угрожаетъ представить доказательство, что говоритъ въ немъ Христосъ (2 Кор. 13, 3); такъ сознается великій поборникъ и учитель истины. А потому все дольнее знаніе, какъ простирающееся не далѣе малыхъ подобій истины, ставитъ онъ не выше зерцалъ и гаданій (1 Кор. 13, 12). А если бы не опасался я подать инымъ о себѣ мысль, что до излишества и безъ нужды занимаюсь такими изслѣдованіями; то сказалъ бы: о семъ же самомъ, а не объ иномъ чемъ можетъ быть сказано: не можете носити нынѣ (Іоан. 16, 12), чѣмъ само Слово давало разумѣть, что со временемъ возможемъ понесть и уяснить себѣ это. И сіе же самое Іоаннъ, Предтеча Слова, великій гласъ истины, призналъ невозможнымъ самому міру вмѣстити (Іоан. 21, 25).

Итакъ всякая истина и всякое слово для насъ недомыслимы и темны. Мы какъ бы строимъ огромныя зданія малымъ орудіемъ, когда человѣческою мудростію уловляемъ видѣніе сущаго, когда къ предметамъ мысленнымъ приступаемъ съ своими чувствами или не безъ чувствъ, которыя заставляютъ насъ кружиться и блуждать, и не можемъ, неприкосновеннымъ умомъ касаясь неприкосновенныхъ предметовъ, подойти сколько-нибудь ближе къ истинѣ и напечатлѣть въ умѣ чистыя его представленія. А слово о Богѣ, чѣмъ совершеннѣе, тѣмъ непостижимѣе; ведетъ къ большему числу возраженій и самыхъ трудныхъ рѣшеній. Ибо всякое препятствіе, и самое маловажное, останавливаетъ и затрудняетъ ходъ ума, и не даетъ ему стремиться впередъ, подобно тому какъ браздами вдругъ сдерживаютъ несущихся коней, и внезапнымъ ихъ потрясеніемъ сворачиваютъ въ сторону. Такъ Соломонъ, который допреизбытка былъ умудренъ паче всѣхъ, и до него жившихъ и ему современныхъ, получилъ въ даръ отъ Бога широту сердца и полноту созерцанія обильнѣе песка (3 Цар. 4, 29), чѣмъ болѣе погружается въ глубины, тѣмъ болѣе чувствуетъ круженія и почти концомъ мудрости поставляетъ найти, сколько она удалилась отъ него (Еккл. 7, 24). А Павелъ покушается, правда, изслѣдовать, не говорю естество Божіе (онъ знаетъ, что сіе совершенно невозможно), а только судьбы Божіи; но поелику не находитъ конца и отдохновенія въ восхожденіи, поелику любовѣдѣніе ума не достигаетъ явно окончательнаго предѣла, а всегда остается для него нѣчто еще не извѣданное, то (чудное дѣло! о, если бы и со мною было тоже!) заключаетъ рѣчь изумленіемъ, именуетъ все подобное богатствомъ Божіимъ и глубиною (Рим. 11, 33), и исповѣдуетъ непостижимость судебъ Божіихъ, выражаясь почти такъ же какъ и Давидъ, когда онъ то называетъ судьбы Божіи бездною многою (Псал. 35, 7), въ которой нельзя достать основанія ни мѣрою, ни чувствомъ, то говоритъ, что удивися разумъ отъ него и отъ состава его, и утвердися паче, нежели на сколько простираются его силы и его объемъ (Псал. 138, 6).

Оставивъ все прочее, разсуждаетъ Давидъ, обращусь къ себѣ самому, разсмотрю вообще человѣческое естество и человѣческій составъ. Что это за смѣшеніе въ насъ? что за движеніе? Какъ безсмертное срастворено съ смертнымъ? Какъ ліюсь я долу, и возношусь горѣ? Какъ обращается во мнѣ душа? даетъ жизнь, и сама участвуетъ въ страданіяхъ? Какъ мысль и заключена въ предѣлы и неопредѣлима, и въ насъ пребываетъ и все обходитъ въ быстротѣ своего стремленія и теченія? Какъ сообщается и передается съ словомъ, проницаетъ сквозь воздухъ, входитъ съ самыми предметами? Какъ пріобщена къ чувству и отрѣшается отъ чувствъ? И еще прежде сего: Какъ въ художнической храминѣ природы производится и первоначальное наше созиданіе и составленіе, и окончательное образованіе и усовершеніе? Какое это пожеланіе и раздѣленіе въ насъ пищи? Кто насъ, не принуждая, привелъ къ первымъ источникамъ и средствамъ жизни? Какъ тѣло питается яствами, а душа словомъ? Что за влеченіе природы, что за взаимная наклонность у родителей и дѣтей, связующая ихъ любовію? Какъ виды (тварей) постоянны и не сходятся въ отличительныхъ признакахъ? Какъ, при толикомъ ихъ множествѣ, особенности недѣлимыхъ неуловимы? Какъ одно и тоже живое существо вмѣстѣ смертно и безсмертно, — смертно, потому что прекращается собственная его жизнь, — и безсмертна, потому что оно рождаетъ другія живыя существа? Одно отходитъ, другое приходитъ, какъ въ текущей рѣкѣ, которая не стоитъ на мѣстѣ и всегда полна.

Много еще можемъ любомудрствовать о членахъ и частяхъ тѣла, о взаимной ихъ стройности, тогда какъ они, по закону и соразмѣрности природы, сообразно нуждамъ и для красоты, одни сближены, другіе отдалены между собою, одни выдались, другіе вдались, одни соединены, другіе раздѣлены, одни объемлютъ другихъ, другіе сами объемлются; много о звукахъ и слухѣ, о томъ, какъ звуки переносятся отъ звучныхъ орудій, и слухъ пріемлетъ ихъ и входитъ съ ними во взаимное общеніе вслѣдствіе удареній и напечатлѣній въ посредствующемъ воздухѣ; много о зрѣніи, которое неизъяснимымъ образомъ сообщается съ видимыми предметами, приходитъ въ движеніе по одному мановенію воли и въ то же съ нимъ время, — въ какомъ отношеніи и уподобляется оно мысли, потому что съ одинаковою быстротою и мысль сходится съ предметомъ мышленія, и взоръ съ предметомъ зрѣнія; много о прочихъ чувствахъ, которыя служатъ какими-то, несозерцаемыми для ума, пріемниками внѣшняго; много объ успокоеніи во время сна, о сонныхъ видѣніяхъ, о памяти и припамятованіи, о разсудкѣ, раздражительности и пожеланіи, коротко сказать, о всемъ, что населяетъ этотъ малый міръ — человѣка.

Хочешь ли, перечислю тебѣ различіе другихъ животныхъ въ отношеніи къ намъ и другъ къ другу, то-есть каждаго природу, образъ рожденія и воспитанія, мѣстопребываніе, нравы и какъ бы законы общежитія. Отчего одни живутъ стадами, другія по одиночкѣ; одни травоядны, другія плотоядны: одни свирѣпы, другія кротки; одни привязаны къ человѣку и около него кормятся, другія неукротимы и любятъ свободу; одни какъ бы близки къ разумности и способны учиться, другія вовсе безсмысленны и не переимчивы; одни имѣютъ большее число чувствъ, другія меньшее; одни неподвижны, другія переходятъ съ одного мѣста на другое, а иныя весьма быстры; одни отличаются и величиною и красотою, или чѣмъ-нибудь однимъ, а другія или весьма малы, или очень безобразны, или то и другое; одни крѣпки, другія малосильны; одни мстительны, другія подозрительны и коварны, иныя неосторожны; одни трудолюбивы и домостроительны, другія совершенно не дѣятельны и безпечны? И еще кромѣ сего: отчего одни пресмыкаются по землѣ, другія ходятъ въ прямомъ положеніи; одни любятъ сушу, другія сушу и воду; одни чистоплотны, другія неопрятны; одни живутъ попарно, другія нѣтъ; одни цѣломудренны, другія похотливы; одни многоплодны, другіе не многоплодны; одни долговѣчны, другія маловѣчны? Истощилось бы у меня слово, если бы описывать все въ подробности.

Разсмотри природу плавающихъ въ водѣ, которые скользятъ и какъ бы летаютъ по влажной стихіи, дышатъ собственнымъ своимъ воздухомъ, а въ нашемъ воздухѣ подвергаются той же опасности, какой мы — въ водѣ; разсмотри ихъ нравы, страсти, рожденія, величину, красоту, привязанность къ мѣсту, странствованія, сходбища и разлученія, свойства почти близкія къ свойствамъ животныхъ земныхъ, а у иныхъ даже общія, и свойства противоположныя какъ въ родахъ, такъ и въ недѣлимыхъ.

Разсмотри также стада птицъ не-пѣвчихъ и пѣвчихъ, разнообразіе въ ихъ видѣ и цвѣтѣ. Какая причина сладкопѣнія у птицъ пѣвчихъ, и отъ кого это? Кто далъ кузнечику цѣвницу на перси? Кто даетъ птицамъ эти пѣсни и щебетанья на древесныхъ вѣтвяхъ, когда, возбужденныя солнцемъ мусикійствовать въ полдень, наполняютъ онѣ звуками лѣса и сопровождаютъ пѣніемъ путника? Кто соплетаетъ пѣснь лебедю, когда распростираетъ онъ крылья по воздуху, и ими свиряя, выводитъ какъ бы мѣрный стихъ? Не буду говорить о вынужденныхъ звукахъ и о томъ, въ чемъ ухищряется искусство, подражая дѣйствительности. Отчего павлинъ, кичливая мидійская птица, любитъ такъ убранство и честь, что, замѣтивъ подходящаго, или, какъ говорятъ, съ намѣреніемъ нравиться женскому полу (такъ какъ чувствуетъ свою красоту), съ величавой выступкой, вытянувъ шею и развернувъ кругообразно блестящія золотомъ и усѣянныя звѣздами перья, выставляетъ красу свою на показъ любителямъ? Божественное Писаніе восхваляетъ мудрость женъ въ тканяхъ, говоря: кто далъ есть женамъ тканія мудрость, или испещренія хитрость (Іов. 38, 36)? Но это естественно для животнаго разумнаго, которое избыточествуетъ мудростію и простирается даже къ небесному. Подивись лучше природной смышленности безсловесныхъ, и если можешь, представь на сіе свои объясненія. Какъ у птицъ гнѣзда (будутъ ли это камни, дерева, или кровли) устроены безопасно и вмѣстѣ красиво, со всѣми удобствами для птенцовъ? Откуда у пчелъ и пауковъ столько трудолюбія и искусства? У однѣхъ соты сложены изъ шестиугольныхъ чашечекъ, обращенныхъ одна на другую и укрѣпленныхъ перегородками, которыя въ каждыхъ двухъ чашечкахъ пресѣкаются подъ прямымъ угломъ. И все сіе съ такимъ искусствомъ дѣлаютъ пчелы въ темныхъ ульяхъ, когда ихъ постройки не видимы. А пауки изъ тонкихъ и почти воздушныхъ нитей, протянутыхъ въ разныхъ направленіяхъ, и изъ веществъ непримѣтныхъ для взора, ткутъ хитроплетенныя ткани, которыя бы служили имъ честнымъ жилищемъ и уловляли немощныхъ для пищи. Производилъ ли что подобное какой Евклидъ, любомудрствующій о несуществующихъ чертахъ и трудящійся надъ доказательствами? У какого Паламида найдешь такія движенія и построенія войскъ, хотя и они, какъ говорятъ, переняты у журавлей, которые летаютъ строемъ и разнообразятъ свой полетъ? Производили ли то подобное Фидіи, Зевксисы, Полигноты, Парразіи, Аглаофоны, умѣющіе отлично живописать и ваять красоту? Сравнится ли Кносскій хоръ пляшущихъ, который такъ прекрасно выработанъ Дедаломъ въ даръ невѣстѣ, или Критскій неудобовыходимый и, говоря стихотворчески, нераспутываемый лабиринтъ, который, по ухищренію искусства, неоднократно возвращается на прежній слѣдъ? Умалчиваю о сокровищницахъ и сокровищехранителяхъ у муравьевъ, о запасѣ пищи, сообразномъ времени, и о томъ, что еще, какъ извѣстно, разсказываютъ объ ихъ путешествіяхъ, предводителяхъ и о строгомъ порядкѣ дѣлъ.

А если доступны тебѣ причины сего, и ты позналъ, сколько въ семъ разума; то разсмотри различія растеній, до искусственности, примѣчаемой въ листахъ, по которой они вмѣстѣ и всего пріятнѣе для взора, и всего полезнѣе для плодовъ. Разсмотри разнообразіе и богатство самыхъ плодовъ, особливо же преимущественную красоту наиболѣе необходимыхъ. Разсмотри силы корней, соковъ, цвѣтовъ, запаховъ не только самыхъ пріятныхъ, но и здоровыхъ, привлекательность и качества красокъ. Разсмотри также драгоцѣнность и прозрачность камней. Природа, какъ на общемъ пиршествѣ, предложила тебѣ все, и что нужно для тебя, и что служитъ къ твоему удовольствію, чтобъ ты, сверхъ прочаго, изъ самыхъ блатодѣяній позналъ Бога, и изъ своихъ потребностей пріобрѣлъ больше свѣдѣній о себѣ самомъ.

Послѣ сего изойди широту и долготу общей всѣмъ матери — земли, обойди морскіе заливы, соединяемые другъ съ другомъ и съ сушею, красоту лѣсовъ, рѣки, обильные и неизсѣкающіе источники, не только холодныхъ и годныхъ для питья водъ, текущихъ поверхъ земли, но и тѣхъ, которыя подъ землею пробираются по какимъ-то разсѣлинамъ, и отъ-того ли, что гонитъ и отталкиваетъ ихъ крѣпкій вѣтеръ, или отъ-того, что разгорячаетъ сильная борьба и сопротивленіе, проторгаются по-немногу, гдѣ только могутъ, и для нашего употребленія во многихъ мѣстахъ доставляютъ различныхъ свойствъ теплыя бани — это безмездное и самосоставное врачевство. Скажи, какъ и откуда сіе? Что значитъ эта великая и безъискусственная ткань? Здѣсь все не менѣе достохвально, станемъ ли что разсматривать во взаимномъ отношеніи, или въ отдѣльности. Отчего стоитъ земля твердо и неуклонно? Что поддерживаетъ ее? Какая у ней опора? Ибо разумъ не находитъ, на чемъ бы утверждаться сему, кромѣ Божіей воли. Отчего земля, то поднята на вершины горъ, то осаждена въ равнины, притомъ такъ разнообразно, часто и постепенно мѣняетъ свои положенія, и тѣмъ богатѣе удовлетворяетъ нашимъ нуждамъ и плѣняетъ насъ своимъ разнообразіемъ? И отдѣлена ли она для жилищъ человѣческихъ, или необитаема, поколику перерѣзывается хребтами горъ или инымъ чѣмъ отсѣкается и отходитъ для иного назначенія, — вездѣ служитъ самымъ яснымъ доказательствомъ всемогущества Божія! А въ морѣ, если бы не удивляла меня величина, я сталъ бы дивиться кротости, какъ оно, и ничѣмъ не связано, и стоитъ въ своихъ предѣлахъ. И если бы оно не удивляло меня кротостью, я сталъ бы дивиться его величинѣ. Поелику же удивляетъ тѣмъ и другимъ; то восхвалю силу, какая видна въ томъ и другомъ. Что собрало въ него воды? Что связало ихъ? Отчего море и воздымается и стоитъ въ своемъ мѣстѣ, какъ бы стыдясь смежной суши? Отчего и принимаетъ въ себя всѣ рѣки, и не прибываетъ, по преизбытку ли своей величины, или, не знаю, какую еще сказать на сіе причину? Почему для него — столь огромной стихіи, предѣломъ песокъ? Что могутъ на сіе сказать естествословы, мудрые въ пустомъ, которые дѣйствительно мѣряютъ море малою чашею, то есть предметъ великій — своими понятіями? Не лучше ли мнѣ кратко полюбомудрствовать о семъ изъ Писанія, такъ какъ это и убѣдительнѣе, и вѣрнѣе длинныхъ разсужденій? Повелѣніе окружи на лицѣ воды (Іов. 26, 10). Вотъ узы для влажнаго естества! Но не дивишься ли, не изумѣваешься ли мыслію, смотря, какъ оно на маломъ древѣ и вѣтромъ несетъ земнаго пловца, чтобы для его нуждъ и сообщеній были связаны и суша и море, чтобъ отдаленное между собою по природѣ большими пространствами стекалось въ одно для человѣка? А источниковъ какіе первоначальные источники? Разыскивай, человѣкъ, если можешь что изслѣдовать и найдти! Кто прорылъ рѣки на равнинахъ и въ горахъ? Кто далъ имъ безпрепятственное теченіе? Какое чудо противоположностей — и море не переполняется и рѣки не останавливаются! Что питательнаго въ водахъ? Отчего эта разность, что одни растенія орошаются сверху, другія напоеваются чрезъ корни? — Да наслаждусъ и я нѣсколько словомъ, разсуждая объ утѣхахъ, посылаемыхъ Богомъ!

Теперь, оставивъ землю и земное, чтобъ слово у меня шло порядкомъ, воспари на крылахъ мысли въ воздухъ; оттуда поведу тебя къ небесному, на самое небо, выше неба и такъ далѣе. Не осмѣливается, правда, слово простираться высоко; но прострется, впрочемъ не сверхъ позволеннаго. Кто разлилъ воздухъ — это обильное и неоскудѣвающее богатство, которымъ пользуются не по достоннствамъ и случаямъ, которое не удерживается предѣлами, раздается не по возрастамъ, подобно маннѣ пріемлется не сверхъ нужды, тѣмъ и честно, что удѣляется всякому въ равной мѣрѣ, воздухъ — эту колесницу пернатыхъ тварей, это сѣдалище вѣтровъ, воздухъ, который благорастворяетъ времена года, одушевляетъ животныхъ, лучше же сказать, соблюдаетъ душу въ тѣлѣ, воздухъ, въ которомъ тѣла, и съ которымъ слово, въ которомъ свѣтъ и освѣщаемое, а также и зрѣніе, чрезъ него протекающее? Разсмотри и то, что далѣе воздуха. Ибо не соглашусь предоставить воздуху такую область, какая ему приписывается. Гдѣ хранилища вѣтровъ? Гдѣ сокровищницы снѣга? Кто же, по Писанію, родивый капли росныя? Изъ чіего чрева исходитъ ледъ (Іов. 38, 28-29)? Кто связуяй воду на облацѣхъ (Іов. 26, 28)? Кто часть ея остановилъ на облакахъ (не чудно ли видѣть текучее вещество удерживаемое словомъ!), и другую изливаетъ на лице земли и сѣетъ благовременно и въ должной мѣрѣ, не оставляя и всей влажной сущности свободною и неудержимою (довольно и при Ноѣ бывшаго очищенія! притомъ Нелживѣйшій не забываетъ Своего завѣта), и не удерживая ее совершенно (чтобы опять не имѣть намъ нужды въ Иліи, прекращающемъ засуху)? Сказано: аще затворитъ небо, кто отверзетъ (Іов. 12, 14), и аще отверзетъ хляби (Мал. 3, 10), кто удержитъ? Кто стерпитъ безмѣрность того и другого, если Посылающій дождь не распорядитъ всего по Своимъ мѣрамъ и вѣсамъ? Какое любомудрое ученіе о молніяхъ и громахъ предложишь мнѣ ты, который гремишь съ земли, хотя не блещешь и малыми искрами истины? Причиною сего назовешь ли какія испаренія, выходящія изъ земли и производящія облака, или какое-нибудь сгушеніе воздуха, или сжатіе и столкновеніе рѣдчайшихъ облаковъ, такъ что сжатіе произведетъ у тебя молнію, а расторженіе — громъ? Или наименуешь какой-нибудь сгнетенный и потомъ не находящій себѣ выхода вѣтръ, который, будучи сгнетаемъ, блистаетъ молніей, и проторгаясь издаетъ громъ?

Но если ты прошелъ умомъ воздухъ и все, что въ воздухѣ; то коснись уже со мною неба и небеснаго. Но здѣсь да водитъ насъ болѣе вѣра, нежели разумъ, если только уразумѣлъ ты свою немощь, когда разсматривалъ ближайшее къ тебѣ и узналъ способъ узнать то, что выше разума, а не остаться вовсе земнымъ и преданнымъ земному, не знающимъ даже и этого самаго — своего незнанія. Кто округлилъ небо, разставилъ звѣзды? Лучше же сказать, что такое самое небо и звѣзды? Можешь ли сказать сіе, ты человѣкъ высокопарный, который не знаешь и того, что у тебя подъ ногами, не можешь привести въ мѣру себя самого, а любопытствуешь о томъ, что выше твоей природы, и желалъ бы объять неизмѣримое? Положимъ, что постигнуты тобою круги, круговращенія, приближенія и отдаленія, восхожденія звѣздъ и солнца, какія-то части и ихъ подраздѣленія и все то, за что превозносишь ты чудную науку свою; но это не уразумѣніе еще сущаго, а только наблюденіе надъ какимъ-то движеніемъ, подтвержденное долговременнымъ упражненіемъ, приводящее къ единству наблюденія многихъ, а потомъ придумавшее законъ и возвеличенное именемъ науки; — такъ видоизмѣненія луны стали извѣстными для многихъ, и зрѣніе [4] принято за начало познанія! Но если ты очень знающъ въ этомъ, и хочешь, чтобы удивлялись тебѣ по праву; скажи: какая причина такого устройства и движенія? Отчего солнце поставлено въ знаменіе цѣлой вселенной и предъ взоромъ всякаго, какъ вождь сонма, свѣтлостію своею затмѣвающій прочія звѣзды болѣе, нежели сколько затмѣваются онѣ нѣкоторыми изъ нихъ самихъ, чему доказательствомъ служитъ то, что хотя звѣзды и сами свѣтятъ, однакоже солнце превосходитъ ихъ свѣтомъ, и звѣзды не видимы, какъ скоро восходятъ вмѣстѣ съ солнцемъ? Оно прекрасно, какъ женихъ, быстро и велико, какъ исполинъ (не могу заимствовать ему похвалы изъ другаго писанія, кромѣ моего (Псал. 18, 6); такова его сила, что отъ края до края все объемлетъ своею теплотою, и ничто не можетъ не ощущать его, напротивъ того все имъ исполняется, и зрѣніе — свѣтомъ, и тѣлесное естество — теплотою, между тѣмъ какъ оно согрѣваетъ, но не сожигаетъ, по причинѣ своего кроткаго благорастворенія и стройнаго движенія, для всѣхъ открыто и всѣхъ равно объемлетъ. Но разсуждалъ ли ты о сей мысли? Солнце въ чувственномъ то же, что Богъ въ мысленномъ, сказалъ одинъ изъ не нашихъ. Оно просвѣщаетъ взоръ, какъ Богъ умъ, и всего прекраснѣе въ видимомъ, какъ Богъ въ умосозерцательномъ. Но чѣмъ первоначально приведено солнце въ движеніе? Чѣмъ непрестанно движется и круговращается оно — неизмѣнное во своемъ законѣ, въ подлинномъ смыслѣ неподвижное, неутомимое, живоносное и, какъ справедливо воспѣваютъ стихотворцы, живородящее, никогда не прекращающее ни теченія, ни благодѣяній своихъ? Какъ творитъ оно день на землѣ, и ночъ подъ землею? Или не знаю, какъ надобно выразиться, смотря на солнце. Что значитъ это прибавленіе и убавленіе днй и ночей, это (употреблю нѣсколько странное выраженіе) равенство въ неравенствѣ? Какъ солнце производитъ и раздѣляетъ времена года, которыя чинно приближаются и удаляются, и будто въ хороводѣ другъ съ другомъ то сходятся, то расходятся, сходятся по закону любви, расходятся по закону благочинія, даже постепенно между собою сливаются, и непримѣтно приближаются, подобно наступающимъ днямъ и ночамъ, чтобы внезапностію своею не произвесть скорбнаго ощущенія? Но оставимъ солнце. Позналъ ли ты естество и видоизмѣненія луны, мѣру свѣта ея и пути? И какъ солнце владычествуетъ надъ днемъ, а она начальствуетъ надъ ночью? Одна даетъ смѣлость звѣрямъ, другое возставляетъ человѣка на дѣло, что когда наиболѣе полезно, то возвышаясь, то понижаясь? Разумѣлъ ли еси соузъ пліадъ и огражденіе оріоново (Іов. 36, 31), яко исчитаяй множество звѣздъ и всѣмъ имена нарицаяй (Псал. 146, 4), какъ знающій различіе каждой звѣзды и чинъ ея движенія, чтобъ могъ я повѣрить тебѣ, когда по звѣздамъ опредѣляешь нашу судьбу, и тварь вооружаешь на Творца?

Что скажемъ? Остановить ли намъ слово здѣсь — на веществѣ и видимомъ? Или поелику Моисеева скинія наименована въ Словѣ противообразнымъ цѣлаго міра, то есть совокупности видимаго и невидимаго (Евр. 9, 24); то, проникнувъ за первую завѣсу, и взойдя выше чувственнаго, проникнуть намъ во святая — въ мысленное и небесное естество? Но и его, хотя оно и не тѣлесно, не можемъ видѣть нетѣлеснымъ образомъ, почему называется оно огнемъ и духомъ, или и дѣйствительно таково. Ибо говорится, что творитъ Ангели своя духи и слуги своя пламень огненный (Псал. 106, 4), развѣ творить значитъ здѣсь не болѣе какъ сохранять въ подчиненіи закону, по которому созданы; духомъ же и огнемъ называется естество сіе, частію какъ мысленное, а частію какъ очистительное; потому что и Первая Сущность пріемлетъ тѣ же наименованія. Впрочемъ, да будетъ оно у насъ не тѣлесно, или, сколько можно, близко къ тому. Видишь, какъ кружимся въ словѣ, и не можемъ поступить далѣе! Развѣ простремся въ той мѣрѣ, въ какой знаемъ, что есть какіе-то Ангелы, Архангелы, Престолы, Господства, Начала, Власти, Свѣтлости, Восхожденія, умныя Силы или Умы, природы чистыя, безпримѣсныя, непреклонныя или неудобопреклоняемыя къ злу, непрестанно ликовствующія окрестъ первой Причины. Сіи природы, какъ воспѣлъ бы о нихъ иный, или отъ первой Причины озаряются чистѣйшимъ озареніемъ, или, по мѣрѣ естества и чина, инымъ способомъ пріемлютъ иное озареніе; онѣ такъ вообразили и напечатлѣли въ себѣ Благо, что содѣлались вторичными свѣтами, и посредствомъ изліяній и передаяній перваго Свѣта могутъ просвѣщать другихъ; онѣ служители Божіей воли, сильны, какъ по естественной своей, такъ и по пріобрѣтенной ими крѣпости, все обходятъ, всѣмъ и вездѣ съ готовностію предстаютъ, по усердію къ служенію и по легкости естества. Сіи умы пріяли каждый одну какую либо часть вселенной, или приставлены къ одному чему-нибудь въ мірѣ, какъ вѣдомо сіе было все Устроившему и Распредѣлившему, и они все ведутъ къ одному концу, по мановенію Зиждителя всяческихъ, пѣснословятъ Божіе величіе, созерцаютъ вѣчную славу и притомъ вѣчно, не для того, чтобы прославился Богъ (нѣтъ ничего, что можно было бы приложить къ Исполненному, Который и для другихъ есть податель благъ), и чтобы не преставали получать благодѣянія даже первыя по Богѣ природы.

И если сіе воспѣто по достоинству, то благодареніе Троицѣ и единому въ Трехъ Божеству! А если не достаточнѣе желанія; то и въ семъ случаѣ побѣдило слово мое; ибо оно трудилось доказать одно то, что выше ума естество даже вторичныхъ существъ, а не только Перваго и Единаго, повременю говорить, Превысшаго всѣхъ.

Примѣчанія:
[1] Платонъ въ Тимеѣ.
[2] Внѣшній опытъ.
[3] По гречески ἐν ὐποσήματι, т. е. почти тоже, что въ сущности.
[4] Опытъ.

Печатается по изданiю: Творенiя иже во святыхъ отца нашего Григорiя Богослова, Архiепископа Константинопольскаго. Томъ I. СПб.: Издательство П. П. Сойкина, [1910.] – С. 391-413.

Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0