Святоотеческое наследие
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Святоотеческое наслѣдiе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Святые по вѣкамъ

Изслѣдованiя
-
I-III вѣкъ
-
IV вѣкъ
-
V вѣкъ
-
VI-X вѣкъ
-
XI-XV вѣкъ
-
Послѣ XV вѣка
-
Acta martyrum

Святые по алфавиту

Указатель
-
Свт. Іоаннъ Златоустъ
А | В | Г | Д | Е
-
З | И | І | К | Л
-
М | Н | О | П | Р
-
С | Т | Ф | Х | Э
-
Ю | Ѳ
Сборники

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - среда, 18 октября 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 14.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

IV ВѢКЪ

Свт. Григорій Нисскій († ок. 394 г.)
ТОЧНОЕ ИСТОЛКОВАНІЕ ЕККЛЕСІАСТА СОЛОМОНОВА.

Бесѣда 1.

Глаголы Екклесіаста сына Давидова, царя Израилева во Іерусалимѣ. Суета суетствій, всяческая суета, рече Екклесіастъ. Кое изобиліе человѣку во всемъ трудѣ его, имже трудится подъ солнцемъ! Родъ преходитъ, и родъ приходитъ, а земля во вѣки стоитъ. И восходитъ солнце, и заходитъ солнце, и въ мѣсто свое влечется: сіе возсіявая тамо, идетъ къ югу, и обходитъ къ сѣверу: окрестъ идетъ духъ, и на круги своя обращается духъ. Вси потоцы идутъ въ море, и море нѣсть насыщаемо; на мѣсто, аможе потоцы идутъ, тамо тіи возвращаются ити. Вся словеса трудна, не возможетъ мужъ глаголати: и не насытится око зрѣти, ни исполнится ухо слышанія. Чтó было, тожде есть, еже будетъ: и что было сотвореное, тожде имать сотворитися: и ничтоже ново подъ солнцемъ, иже возглаголетъ и речетъ: се сіе ново есть, уже бысть въ вѣцѣхъ бывшихъ прежде насъ. Нѣсть память первыхъ, и послѣднимъ бывшимъ не будетъ ихъ память съ будущими напослѣдокъ (Еккл. 1, 1-11).

На истолкованіе намъ предлагается Екклесіастъ, трудность воззрѣнія на который равняется великости доставляемой имъ пользы. Ибо послѣ того, какъ умъ обученъ уже приточнымъ мыслямъ, въ которыхъ, по сказанному въ предисловіи къ книгѣ Притчей, есть и темныя слова и премудрыя реченія, и гаданія и различные обороты рѣчи (Прит. 1, 6), — только пришедшимъ уже въ возрастъ, способный къ слушанію совершеннѣйшихъ уроковъ, возможно восхожденіе и до сего столько возвышеннаго и богодухновеннаго писанія. Посему, если притча и упражненіе, пріуготовляющее насъ къ симъ урокамъ, суть нѣчто столько трудное и неудобообозримое; то сколько надобно труда, чтобы самимъ вникнуть въ сіи возвышенныя мысли, предлагаемыя намъ теперь для обозрѣнія? Ибо какъ трудившіеся въ тѣлесныхъ упражненіяхъ въ училищѣ готовятся къ пролитію бóльшаго пота и къ понесенію бóльшихъ трудовъ въ дѣйствительныхъ борьбахъ; такъ и приточное ученіе кажется мнѣ нѣкіимъ упражненіемъ, обучающимъ души наши и дѣлающимъ ихъ гибкими въ церковныхъ подвигахъ. Посему, если сіе предварительное упражненіе бываетъ успѣшно при пролитіи пота и при многихъ трудахъ; чтó надлежитъ заключить о самыхъ подвигахъ? Конечно, въ какой бы чрезвычайно великой мѣрѣ ни представлялъ ихъ кто себѣ мысленно, онъ не изобразитъ словомъ, какъ слѣдовало бы, тѣхъ трудовъ, какіе на поприщѣ, представляемомъ симъ писаніемъ, указуются старающимся о безопасности съ подвижническою опытностію въ духовномъ, чтобы слово не оказалось погрѣшительнымъ, но, при всякомъ бореніи мысли, умъ пребывалъ неуклонно стоящимъ въ истинѣ. Впрочемъ, поелику и на это есть Владычняя заповѣдь, и дóлжно намъ испытывать Писанія (Іоан. 5, 39), то хотя бы умъ нашъ, не постигая величія мыслей, оказался отстающимъ отъ истины, чтобы не показаться также презрителями Господней заповѣди, совершенно необходимо, по мѣрѣ силъ, преуспѣвать въ раченіи о словѣ. Поэтому, сколько можемъ, испытаемъ и предлагаемое писаніе. Ибо Давшій заповѣдь испытывать, безъ сомнѣнія, дастъ для этого и силу, какъ написано: Господь дастъ глаголъ благовѣствующимъ силою многою (Псал. 67, 12).

И во первыхъ воззрѣнію нашему да будетъ предлежать надписаніе сей книги. Во всей Церкви читаются Моисей и законъ, пророки, псалмопѣніе, вся исторія, и если чтó заключается въ Ветхомъ и Новомъ Завѣтѣ, все то провозвѣщается въ церквахъ. Итакъ, почему же эта одна книга по преимуществу украшается надписаніемъ Екклесіаста? Чтó же предположить намъ объ этомъ? Не то ли, что во всѣхъ другихъ писаніяхъ, историческихъ и пророческихъ, цѣль ихъ клонится и къ чему либо другому, не вовсе полезному для Церкви. Ибо какая нужда для Церкви въ точности изучать бѣдственныя послѣдствія войнъ, или кто были князьями у народовъ, основателями городовъ, кто отъ кого выселился, или какія царства впослѣдствіи времени исчезнутъ, сколько такихъ браковъ и чадорожденій, о которыхъ тщательно упомянуто, и всему сему подобное, о чемъ только можно почерпнуть свѣдѣніе въ каждомъ писаніи, можетъ ли столько содѣйствовать Церкви въ дѣлѣ благочестія? А ученіе сей книги имѣетъ въ виду такой только образъ жизни, какого требуетъ Церковь, и преподаетъ то, чѣмъ можно человѣку преуспѣть въ добродѣтельной жизни. Ибо цѣль сказуемаго здѣсь, поставить умъ выше чувства, оставивъ наконецъ все, чтó въ существахъ есть кажущагося великимъ и блистательнымъ, обратиться душею къ тому, что недоступно чувственному пониманію, воспріять, вожделѣніе того, что недостижимо для чувства.

А, можетъ быть, надписаніе имѣетъ въ виду и Вождя Церкви. Ибо истинный Екклесіастъ, собирающій разсѣянное въ единую полноту и блуждающихъ многократно по разнымъ обманчивымъ путямъ воцерковляющій въ единый сонмъ, — кто иный, какъ не истинный Царь Израилевъ, Сынъ Божій, которому Наѳанаилъ сказалъ: Ты еси Сынъ Божій, Ты еси царь Израилевъ (Іоан. 1, 49)? Посему, если глаголы сіи Царя Израилева, а Онъ же самый, какъ говоритъ Евангеліе, и Сынъ Божій; то Онъ же именуется и Екклесіастомъ. Да и не безъ основанія, можетъ быть, значеніе надписанія возводимъ до сего смысла, но чтобы дознать чрезъ это, что сила и сихъ глаголовъ возводится къ Тому, Кто на Евангеліи утвердилъ Церковь. Ибо сказано: глаголы Екклесіаста, сына Давидова (Еккл. 1, 1). А такъ и Его именуетъ Матѳей въ началѣ Евангелія, называя Господа сыномъ Давидовымъ.

Суета суетствій рече Екклесіастъ: всяческая суета (Еккл. 1, 2). Подъ словомъ: «суетное» разумѣется, чтó неосуществимо, имѣетъ бытіе въ одномъ словесномъ произношеніи, вмѣстѣ же съ означеніемъ имени не появляется состоявшаяся вещь, но бываетъ какой-то праздный, ничего не содержащій въ себѣ звукъ, въ видѣ какого либо реченія, случайно произносимый по слогамъ, безъ значенія поражающій слухъ, какъ напримѣръ иные въ шутку сочиняютъ имена, для которыхъ нѣтъ и означаемаго. Это одинъ видъ суеты. Суетою же другаго вида называется безполезность того, что дѣлается съ какимъ-то тщаніемъ безъ всякой цѣли; таковы напримѣръ дѣтскія зданія на пескѣ, метаніе стрѣлъ въ звѣзды, стараніе уловить вѣтеръ, состязанія въ скорости бѣга съ своею тѣнью, когда кто усиливается наступить на вершину своей тѣни. И если что иное сему подобное находимъ въ дѣлаемомъ нами напрасно, все это означается словомъ: суета. Но въ обычаѣ называть нерѣдко суетнымъ и слѣдующее: когда кто, имѣя въ виду какую либо цѣль, и рачительно, какъ чѣмъ-то полезнымъ занимаясь, предлежащимъ дѣломъ, все приводитъ въ дѣйствіе, а потомъ, при встрѣчѣ чего либо противнаго, трудъ его оказывается безполезнымъ, тогда это самое, что рачительность осталась безъ всякаго успѣха, означается словомъ: суетное. Ибо о подобномъ сему въ обычаѣ говорить: «напрасно я трудился, напрасно надѣялся, напрасно прилагалъ много усилій». И чтобы не перечислять въ подробности всѣхъ случаевъ, въ которыхъ употребляется слово: суета въ собственномъ его смыслѣ, въ немногихъ словахъ опредѣлимъ понятіе сего реченія: суета есть, или неимѣющее мысли слово, или безполезная вещь, или неосуществимый замыслъ, или неведущее къ концу тщаніе, или вообще что либо не служащее ни къ чему полезному.

Но если уразумѣли мы понятіе суетнаго, то должно будетъ изслѣдовать, чтó значитъ: суета суетствій. И, можетъ быть, удобнѣе будетъ для насъ уразумѣть искомое, если изслѣдуемъ обычай Писанія выражаться о представляемомъ въ превосходной степени. Занятіе чѣмъ либо необходимымъ и полезнымъ именуется въ Писаніи «дѣломъ», занятіе же чѣмъ либо высшимъ, всѣмъ тѣмъ, чтó относится къ богослуженію, какъ видно изъ исторіи, называется дѣломъ дѣлъ (Числ. 4, 47); и выраженіемъ симъ: «дѣло дѣлъ», какъ думаю, показывается, какое занятіе относительно къ намъ въ нѣкоторой мѣрѣ предпочтительнѣе другихъ. Ибо какое отношеніе рачительности въ дѣлахъ къ праздности вообще, такое же отношеніе и дѣятельности въ занятіяхъ высшихъ и предпочтительнѣйшихъ къ прочимъ дѣламъ. Такъ объ иномъ говорится въ Писаніи: «святое», а объ иномъ опять: «святое святыхъ», потому что въ равной мѣрѣ, какъ святое по святынѣ выше не святаго, такъ и святое святыхъ представляется преизобилующимъ во святынѣ предъ самымъ святымъ. Посему, чтó узнали мы о семъ обычаѣ писанія — въ отношеніи къ лучшему такимъ образомъ означать усиленіе разсматриваемаго понятія, разумѣя тоже и о выраженіи: суета суетствій, не погрѣшимъ нимало. Писаніе сказуетъ, что видимое въ существахъ не просто суетно, но что ему въ какомъ-то преизбыткѣ принадлежитъ значеніе суеты; какъ еслибы сказалъ кто: «это мертвѣе мертваго, бездушнѣе бездушнаго». Хотя сіе сравнительное усиленіе въ подобныхъ понятіяхъ и не имѣетъ мѣста, однакоже выражается оно симъ реченіемъ въ уясненіе превосходства означаемаго. Посему, какъ есть дѣло дѣлъ и умопредставляемо святое святыхъ, и симъ выражается указаніе на превосходство въ совершенствѣ; такъ и выраженіе: суета суетствій показываетъ крайнюю степень преизбытка суеты.

И никто да не подумаетъ, будтобы сказанное служитъ осужденіемъ твари. Ибо обвиненіе пало бы на Сотворшаго все, если бы и все было суетою, и создателемъ сего оказался у насъ Тотъ, Кто все привелъ въ бытіе изъ ничего. Но поелику составъ человѣка двоякій, съ тѣломъ соединяется душа; то и образъ жизни дѣлится соотвѣтственно каждой изъ усматриваемыхъ въ насъ частей. Иная жизнь души и иная тѣла; одна смертна и временна, другая безстрастна и негиблюща; и первая имѣетъ въ виду одно только настоящее, цѣль же послѣдней простирается въ непреходящее. Посему, такъ какъ велика разность между смертнымъ и безсмертнымъ, между временнымъ и вѣчнымъ; то слово Екклесіаста ведетъ къ тому, что должно имѣть въ виду не эту чувственную жизнь, которая, въ сравненіи съ жизнію истинною, есть какая-то недѣйствительная и не состоятельная.

Но тѣмъ не менѣе иный скажетъ, что и это разсужденіе не освобождаетъ отъ обвиненія Создателя, потому что отъ Него и душа и тѣло. Если осуждается жизнь по причинѣ плоти, а Творецъ плоти — Богъ; то къ Нему необходимо будегъ относиться таковая укоризна. Но сіе скажетъ конечно тотъ, кто еще не внѣ плоти, и не вникъ до точности въ жизнь высшую. Ибо обученный Божественнымъ тайнамъ, безъ сомнѣнія, не не знаетъ, что людямъ свойственна и естественна жизнь, уподобляющаяся Божественному естеству, а жизнь чувственная, провождаемая въ дѣятельности чувствилищъ, дана естеству для того, чтобы знаніе видимаго сдѣлалось для души путеводителемъ къ познанію невидимаго, какъ говоритъ Премудрость: отъ величества красоты созданій сравнителъно Рододѣлатель всего познавается (Прем. 13, 5). Но человѣческое недоразуміе воззрѣло не на то, чтó достойно удивленія, по причинѣ видимаго, но тому и удивилось, чтó видѣло. Посему, такъ какъ дѣятельность чувствилищъ временна и скорогиблюща, изъ сей высокой рѣчи дознаемъ то, что имѣющій въ виду сіе ничего въ виду не имѣетъ; но кто, путеводимый симъ къ уразумѣнію сущаго, при помощи преходящаго уразумѣлъ естество постоянное, постигъ то, чтó всегда одинаково, тотъ узрѣлъ дѣйствительно сущее благо, и чтó узрѣлъ, тѣмъ овладѣлъ, потому что зрѣніе сего блага есть обладаніе. Ибо Екклесіастъ говоритъ: кое изобиліе человѣку во всемъ трудѣ его, имъже трудится подъ солнцемъ? (Еккл. 1, 3) Жизнь въ тѣлѣ назвалъ трудомъ, домогающимся прибыли безъ всякаго успѣха. Ибо говоритъ: кое изобиліе человѣку? то есть, чтó пріобрѣтается душѣ въ житейскомъ трудѣ живущими только для видимаго? Въ чемъ состоитъ самая жизнь? Какое изъ видимыхъ благъ пребываетъ всегда тѣмъ же? Солнце совершаетъ теченіе свое, поперемѣнно производя то свѣтъ, то тму, освѣщая надъ нами воздухъ, когда показывается надъ землею, и навлекая тму своимъ захожденіемъ, Земля же стоитъ (Еккл. 1, 4), и въ стояніи своемъ пребываетъ неподвижною, и чтó стало, то не приходитъ въ движеніе, и чтó пришло въ движеніе, то не останавливается. Оказывается, что все во все продолженіе времени само собою ни въ чемъ не измѣняется превращеніемъ во чтó либо новое. Море служитъ пріемникомъ отвсюду стекающихся водъ, и притокъ ихъ не прекращается, и море не увеличивается. Какая цѣль теченія водъ, наполняющихъ всегда наполняемое? Для чего море принимаетъ въ себя притоки водъ, оставаясь навсегда не увеличивающимся отъ сего приращенія? Екклесіастъ говоритъ это, чтобы предварительно изъ самыхъ стихій, въ которыхъ заключена жизнь человѣческая, объяснить несостоятельность того, о чемъ заботимся. Ибо, если это установленное теченіе солнца не имѣетъ предѣла, это поперемѣнное преемство свѣта и тмы не допускаетъ остановки, а земля, осужденная стоять, въ стояніи своемъ пребываетъ неподвижною, безъ пользы же трудятся рѣки, истощая себя въ ненаполнимое естество моря, а море напрасно принимаетъ въ себя притоки водъ, нисколько не прибывая отъ принятія непрестанно вливаемаго въ его нѣдра, — если это примѣчаемъ въ сихъ стихіяхъ; то въ какомъ положеніи слѣдуетъ быть человѣчеству, котораго жизнь заключена въ тѣхъ же стихіяхъ, и чтó удивительнаго, если родъ преходитъ, и родъ приходитъ (Еккл. 1, 4), и это теченіе не оставляетъ естества, между тѣмъ какъ привходящій родъ людей гонитъ предшествовавшій ему, и самъ изгоняется вновь привходящимъ?

Посему, чтó же слово сіе возглашаетъ этимъ Церкви? Слѣдующее: «обозрѣвая вселенную, человѣки, уразумѣйте свое собственное естество». Чтó видишь на небѣ и на землѣ, чтó усматриваешь въ солнцѣ, чтó примѣчаешь въ морѣ, то да объяснитъ тебѣ и твое естество. Ибо и у нашего естества, по подобію съ солнцемъ, есть востокъ и западъ. Одинъ путь всѣмъ, одинъ кругъ жизненнаго теченія. Едва появимся на свѣтъ рожденіемъ, какъ снова увлекаемся въ сродную намъ страну. Ибо съ захожденіемъ нашей жизни и наше свѣтеніе бываетъ подземнымъ, когда чувство наше дѣлается способнымъ къ воспріятію свѣта: а земля, безъ сомнѣнія, разрѣшается въ сродное ей. И этотъ кругъ непрестанно вращается одинаково. Какъ совершается теченіе солнца, говоритъ Екклесіастъ, солнце, восходя надъ верхнею частію земли, проходитъ южными странами, а подъ землею идетъ противоположною сѣверною частію; и, такимъ образомъ всегда круговращаясь, обходитъ свой путь, и снова идетъ, возвращаясь на оный (ибо сказано: обходитъ окрестъ): такъ поэтому и твой идетъ духъ (продолжаетъ Екклесіастъ, подъ частнымъ именемъ разумѣя всякій человѣческій духъ), круговое сіе шествіе совершая одинаковымъ образомъ. Ибо сказано: идетъ, и на круги своя обращается духъ (Еккл. 1, 6).

А кто уразумѣлъ это, тотъ немало пользы пріобрѣтетъ для своей жизни. Чтó блистательнѣе свѣта? Что явственнѣе лучей? Однакоже, если солнце идетъ подъ землею, свѣтеніе скрывается, и лучь исчезаетъ. Смотря на это, человѣкъ цѣломудреннѣе да проходитъ жизнь свою, презирая здѣшнюю знатность, дознавъ изъ видимаго, что знаменитое не остается такимъ всегда. Но измѣнчивы преемства противоположностей, ничто не остается такимъ, каково оно въ настоящее время, ни молодость, ни красота, ни блескъ властительства. И это идетъ къ живущимъ въ какомъ-то благополучіи. А для кого добродѣтельная жизнь кажется трудною, душа тѣхъ терпѣливо переносить бѣдствія да обучается примѣромъ земли. Земля во вѣкъ стоитъ. Что труднѣе сего неподвижнаго стоянія? Однакоже стояніе сіе простирается до вѣка. А для тебя время подвига коротко. Не будь бездушнѣе земли. Не будь несмысленнѣе безчувственнаго ты, снабженный разсудкомъ и управляемый въ жизни разумомъ; но пребывай, какъ говоритъ Апостолъ, въ нихже наученъ еси, и яже ввѣрена суть тебѣ (2 Тим. 3, 14), стоя твердо и непоступно, потому что въ числѣ божественныхъ заповѣдей и слѣдующее: тверди бывайте и не поступни (1 Кор. 15, 58). Да пребываютъ въ тебѣ цѣломудріе непоколебимо, вѣра тверда, любовь непоступна, стояніе во всемъ прекрасномъ неподвижно, какъ и земля въ тебѣ во вѣкъ стоитъ. Еслиже кто преданъ любостяжательности, и подобно какому-то морю, разверзши безмѣрную похоть, не насыщается отвсюду стекающимися прибытками; то, смотря на дѣйствительное море, да врачуетъ онъ болѣзнь свою. Ибо, какъ море при тьмочисленныхъ притокахъ водъ не преступаетъ своей мѣры, но пребываетъ въ одинаковой полнотѣ, какъ бы не было въ немъ никакого прибавленія водъ; такимъ же образомъ человѣческое естество, ограниченное особыми мѣрами въ наслажденіи тѣмъ, чтó есть, не можетъ способностй къ наслажденію съ жадностію разширять, смотря по множеству доходовъ; но какъ и притокъ богатства прекращается, такъ и сила наслажденія сохраняется въ своихъ предѣлахъ. Поэтому, если наслажденіе не можетъ превзойдти мѣру естества; то для чего привлекаемъ къ себѣ притоки доходовъ, а не источаемъ ихъ никогда на благотвореніе другимъ даже сверхъ приходящаго?

А поелику, по данному нами понятію о суетѣ, безполезное ли слово, безполезное ли дѣло есть суета; то прекрасно начинается съ сего рѣчь; чтобы мы, дѣлается ли, говорится ли чтó нами, если кто имѣетъ при семъ въ виду здѣшнюю цѣль, не почитали сего чѣмъ либо состоятельнымъ; потому что всякая человѣческая рачительность, занятая чѣмъ либо житейскимъ въ подлинномъ смыслѣ есть игра дѣтей на пескѣ, наслажденіе которыхъ сдѣланнымъ прекращается вмѣстѣ съ тщаніемъ это сдѣлать. Какъ же скоро трудъ прекратился, песокъ разсыпался въ тоже положеніе, въ какомъ онъ былъ прежде, съ симъ вмѣстѣ не остается и слѣда приложенныхъ трудовъ. Таковаже человѣческая жизнь, честолюбіе — песокъ, властолюбіе — песокъ, богатство — песокъ, песокъ и все то, чѣмъ со тщаніемъ наслаждаются при посредствѣ плоти; осуетившіяся нынѣ этимъ младенчествующія души, которыя много несутъ трудовъ за каждую вещь, доставляющую такое удовольствіе, но какъ скоро оставятъ эту песчаную область, разумѣю плотскую жизнь, познаютъ тогда суетность здѣшняго препровожденія жизни. Ибо съ вещественною жизнію продолжается и наслажденіе; съ собою же ничего они не уносятъ, кромѣ одной совѣсти.

И великій Екклесіастъ, кажется мнѣ, какъ ставшій уже внѣ этого и совлекшеюся душею вступающій въ невещественную жизнь, изрекъ то, чтó вѣроятно скажемъ со временемъ и мы, когда будемъ внѣ этой приморской области, которая полна песковъ, выбрасываемыхъ житейскимъ моремъ, и удалимся отъ всѣхъ шумящихъ и оглушающихъ насъ волнъ. Тогда, изъ мысленнаго моря принеся одну память о томъ, чего тамъ домогались, скажемъ: суета суетствій, всяческая суета, и нѣтъ изобилія человѣку въ томъ, надъ чѣмъ трудится подъ солнцемъ. Такъ, по моему разсужденію, это будетъ слово всякой души, когда, совлекшись здѣшняго, преселится въ уповаемую жизнь. Ибо, если въ настоящей жизни преуспѣла въ чемъ либо болѣе возвышенномъ, то осудитъ то, чѣмъ была занята, по сравненію съ найденнымъ унижая прошедшее. Еслиже, до пристрастія будучи привержена къ веществу, увидитъ неожиданное, и опытомъ дознаетъ, безполезность для нея того, о чемъ старалась въ жизни; съ плачемъ тогда произнесетъ сіи слова, которыми мы люди выражаемъ свое раскаяніе, со слезами описывая свое безразсудство: суета суетствій, и прочая.

Вся словеса, говоритъ Екклесіастъ, трудна, и не возможетъ мужъ глаголати (Еккл. 1, 8). Изъ всего подручнаго намъ всего болѣе удобнымъ признается это — говорить. Ибо какой трудъ сказать, чтó кому угодно? Языкъ гибокъ и поворотливъ, безъ труда прилаживается, къ какому хочешь, роду реченій; безпрепятственно также переведеніе выдыхаемаго воздуха, при помощи котораго производитъ онъ звуки, неболѣзненны прислуживаніе щекъ и вмѣстѣ содѣйствіе губъ для произнесенія того, чтó говорится. Итакъ, какой же трудъ усматриваетъ въ словѣ Екклесіастъ? Ибо, не землю копая, не камни ворочая, не тяжести нося на плечахъ, не чтó-либо другое трудное дѣлая, выговариваемъ слово. Но въ насъ состоявшаяся мысль, будучи обнаружена посредствомъ голоса, дѣлается словомъ. Поелику же такое слово не представляетъ труда; то должно подумать, какія это — словеса трудна, которыхъ не возможетъ мужъ глаголати? — Пресвитеры, сказано, сугубыя чести да сподобляются, паче же труждающіися въ словѣ (1 Тим. 5, 17). Пресвитеромъ, по обычаю, называется, [тотъ] кто вышелъ изъ неупорядоченнаго возраста, и находится въ престарѣломъ состояніи; такъ что, если кто непостояненъ помысломъ и жизнь ведетъ не въ порядкѣ, то таковый, хотя бы показывались у него и сѣдины, не пресвитеръ, но еще мужъ. Посему словеса, словеса въ подлинномъ смыслѣ душѣ полезныя, служащія ко благу людей, суть словеса, требующія пота и трудовъ, и они, чтобы стать словесами, приводятъ ко многимъ усиліямъ. Ибо труждающему дѣлателю прежде подобаетъ отъ плода вкусити (2 Тим. 2, 6), говоритъ художникъ таковыхъ словесъ, такъ что подъ словомъ разумѣть должно не реченіе, но добродѣтель, предлагаемую видящимъ въ дѣлахъ, чтобы вмѣсто слова содѣлались они для поучаемыхъ урокомъ жизни. Посему трудны всѣ таковыя словеса тѣхъ наставниковъ добродѣтели, которые сперва сами преуспѣваютъ въ томъ, чему учатъ. Ибо это значитъ сказанное: прежде подобаетъ вкусить отъ плодовъ, какіе предварительно предъ другими въ себѣ самихъ воздѣлываемъ добродѣтелію.

Или, можетъ быть, слово сіе объясняетъ и немощь разумной природы. Ибо когда бываемъ внѣ чувствилищъ, которыя названы суетою, и мысль, вторгшись какъ-то въ созерцаніе невидимаго, покусится мыслимое представить словомъ; тогда великій бываетъ трудъ для слова, потому что истолковательная эта рѣчь не находитъ никакого средства къ уясненію неизглаголаннаго. Смотримъ на небо, пріемлемъ въ себя чувствомъ лучи свѣтилъ, ходимъ по землѣ, втягиваемъ въ себя устами воздухъ, по видимому, пользуемся для естества водою, и огонь принимаемъ въ общеніе жизни; но, если пожелаемъ размыслить о семъ нѣсколько, чтó такое каждая изъ видимыхъ вещей въ отношеніи къ сущности, откуда, или какъ составилась; то не возможетъ мужъ глаголати, хотя бы онъ былъ и выше другихъ; потому что всякое постижимое познаніе не въ силахъ выразить непостижимое. Если же слово объ этомъ составляетъ трудъ, превосходящій человѣческую способность говорить и естество человѣческое; то какой трудъ, скажетъ иный, принудятъ потерпѣть словеса о самомъ Словѣ, или объ Отцѣ Слова, гдѣ всякое высокоглаголаніе и велегласіе есть какая-то неясность и молчаніе, если сравнить съ истиннымъ значеніемъ искомаго; почему о Немъ въ собственномъ смыслѣ можно сказать то только одно, что, если кто приведетъ въ движеніе всѣ помыслы, и не будетъ у него недостатка ни въ одномъ изъ боголѣпныхъ представленій, но если сравнитъ рѣчь свою съ самымъ достоинствомъ предмета, то и тогда, чтó ни сказалъ бы онъ, это еще не слово, потому что не возможетъ человѣкъ глаголати.

Зрѣніе не останавливается на томъ обзорѣ видимаго, какой доставляютъ душѣ глаза; напротивъ того, смотря непрестанно, какъ бы вовсе не видѣвшіе, остаемся еще въ невѣдѣніи о томъ, чтó принимаемъ чувствомъ. Зрѣніе не можеть проникнуть далѣе цвѣта; но мѣрою своей дѣятельности имѣетъ то, чтó представляется ему на поверхности вещей. Посему, говоритъ Екклесіастъ, не насытится око зрѣти, ни исполнится ухо слышанія (Еккл. 1, 8). Способность слуха, принимая въ себя слово о каждой вещи, не можетъ наполниться въ естествѣ своемъ; потому что не найдется такого слова, которое бы въ точности обнимало собою искомое. Посему какъ слуху исполниться слышанія объ искомомъ, когда нѣтъ наполняющаго?

Потомъ послѣ сихъ словъ Екклесіастъ самъ себя спрашиваетъ, и самъ себѣ отвѣчаетъ. Ибо спросивъ: что было? говоритъ: тожде есть, еже будетъ, и еще спросивъ: что было сотвореное? отвѣчаетъ: тожде иматъ сотворитися (Еккл. 1, 9). Итакъ къ чему же этотъ вопросъ? Въ слѣдствіе того, чтó дознано нами, возражаемъ и говоримъ ему: «если все это суета, то, очевидно, изъ того, чтó не состоялось, ничего и не было; а суетное, безъ сомнѣнія, несостоятельно, и несостоятельнаго никто не почтетъ бывшимъ». Еслиже это не такъ; то скажи: чтó есть бывшее, или чтó остается въ бытіи? Посему, краткій у него отвѣтъ на этотъ вопросъ. Угодно тебѣ знать, чтó такое бывшее? размысли, чтó такое будущее, и узнаешь, что было. А это значитъ: размысли, прошу тебя, человѣкъ, какимъ сдѣлаешься, возвысивъ себя добродѣтелію, если во всемъ добрыми чертами отличишь душу, если содѣлаешься чистымъ отъ пятенъ порока, если смоешь съ естества своего всю нечистоту вещественныхъ сквернъ; чѣмъ будешь въ таковыхъ украшеніяхъ, какой примешь на себя образъ? Если вникнешь въ это разсудкомъ; то изучилъ ты бывшее первоначально по образу и подобію Божію. Спрашиваю при этомъ учащаго: гдѣ теперь то, что нѣкогда было, и о чемъ есть надежда, имѣть это въ послѣдствіи, но чего теперь нѣть? Безъ сомнѣнія, преподающій намъ высокіе уроки, отвѣтитъ тѣмъ же словомъ; потому-то настоящее и названо суетою, что онаго нѣтъ въ настоящемъ.

И чтó было сотвореное, говоритъ Екклесіасть, тожде иматъ сотворитися. Никто изъ слушающихъ да не признаеть многословія и какого-то напраснаго повторенія словъ въ различеніи того, чтó было и чтó сотворено. Ибо слово каждымъ изъ сихъ реченій показываетъ различіе души отъ плоти. Душа была [1], а тѣло сотворено. Не потому, что сила сихъ реченій выражаетъ чтó либо не одно и тоже, но чтобы дать возможность заключать о каждомъ изъ означаемыхъ, чтó слѣдуетъ, слово употребило сіе различіе реченій о душѣ и тѣлѣ. Душа первоначально была тѣмъ, чѣмъ снова окажется въ послѣдствіи по очищеніи, и тѣло, созданное Божіими руками, сотворено тѣмъ, чѣмъ въ надлежащія времена покажетъ его воскресеніе. Ибо какимъ всегда будешь видѣть его по воскресеніи, такимъ, конечно, сотворено и первоначально; потому что воскресеніе есть не иное что, какъ, безъ сомнѣнія, возстановленіе въ первобытное состояніе.

Почему Екклесіастъ прибавляетъ къ этому и слѣдующее, сказуя, что кромѣ первобытнаго нѣтъ ничего. Ибо говоритъ: ничтоже ново подъ солнцемъ. А симъ какъ бы сказалъ онъ: если чтó не по первобытному, то вовсе этого нѣтъ, а только почитается имѣющимъ бытіе. Ибо ничтоже, говоритъ Екклесіастъ, ново подъ солнцемъ, такъ что могъ бы кто сказать и указать на чтó либо совершающееся: «это ново, и дѣйствительно состоялось». Таковъ смыслъ сказаннаго, читается же сіе такъ: и ничтоже ново подъ солнцемъ, иже возглаголетъ, и речетъ: се сіе ново есть. И защищаетъ сказанное въ послѣдующемъ, говоря: если чтó дѣйствительно произошло, оно тоже, чтó было въ предшестовавшіе намъ вѣка. Сію мысль показываютъ самыя реченія Писанія, читаемыя такъ: уже бысть въ вѣцѣхъ бывшихъ прежде насъ (Еккл. 1, 9).

Если же овладѣло нами забвеніе того, чтó было; то не дивись сему. Ибо и то, чтó нынѣ, предается забвенію. Когда естество уклонилось въ порокъ; тогда забыли мы доброе. Но когда настанетъ для насъ возвращеніе къ доброму; тогда снова покроется забвеніемъ худое. Ибо сей, думаю, смыслъ заключается въ сказанномъ, когда Екклесіастъ говоритъ: нѣсть память первыхъ, и послѣднимъ бывшимъ не будетъ память (Еккл. 1, 11). Онъ какъ бы такъ сказалъ: память о томъ, чтó было по первоначальномъ благоденствіи, и отъ чего человѣчество стало погруженнымъ въ зло, изгладитъ то, что по прошествіи долгаго времени произойдетъ на послѣдокъ. Ибо не будетъ памяти о семъ по совершившемся напослѣдокъ; то есть, всецѣлое уничтоженіе памятованія золъ содѣлано для естества послѣднимъ возстановленіемъ о Христѣ Іисусѣ. Ему слава и держава, во вѣки вѣковъ! аминь.

Примѣчаніе:
[1] Точнѣе: стала (γέγονε); здѣсь удержанъ слав. переводъ въ изъясняемомъ мѣстѣ Екклесіаста: чтó было (τὶ τὸ γεγονός).

Печатается по изданію: Творенія святаго Григорія Нисскаго. Часть вторая. — М.: Типографія В. Готье, 1861. — С. 203-224. (Творенія святыхъ отцевъ въ русскомъ переводѣ, издаваемыя при Московской Духовной Академіи, томъ 38.)

Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0