Святоотеческое наследие
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Святоотеческое наслѣдiе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Святые по вѣкамъ

Изслѣдованiя
-
I-III вѣкъ
-
IV вѣкъ
-
V вѣкъ
-
VI-X вѣкъ
-
XI-XV вѣкъ
-
Послѣ XV вѣка
-
Acta martyrum

Святые по алфавиту

Указатель
-
Свт. Іоаннъ Златоустъ
А | В | Г | Д | Е
-
З | И | І | К | Л
-
М | Н | О | П | Р
-
С | Т | Ф | Х | Э
-
Ю | Ѳ
Сборники

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - понедѣльникъ, 24 апрѣля 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 28.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

IV ВѢКЪ

Свт. Григорій Нисскій († ок. 394 г.)
ТОЧНОЕ ИСТОЛКОВАНІЕ ЕККЛЕСІАСТА СОЛОМОНОВА.

Бесѣда 4.

Слово наше задерживаетъ еще эта исповѣдь; потому что повѣствующій о своихъ дѣлахъ описываетъ почти все, изъ чего познается суетность дѣлъ этой жизни. Теперь же приступаетъ какъ бы къ бóльшему какому осужденію сдѣланнаго имъ, и къ тому, чтó служитъ къ охужденію страсти гордыни. Ибо чтó изъ изчисленнаго, дорогій ли домъ, множество ли виноградннковъ, красота ли вертоградовъ, собраніе ли водъ въ купеляхъ, или орошеніе ими садовъ, показываетъ столько кичливости, сколько имѣеть ее въ себѣ, кто, будучи человѣкомъ, почитаетъ себя владыкою единоплеменниковъ? А Екклесіасгь говоритъ:

Притяжахъ рабы и рабыни, и домочадцы быша ми (Еккл. 2, 7). Смотри, какое надмѣніе высокомѣрія! Стать наравнѣ съ Богомъ — вотъ до чего превозносится это слово! Ибо всяческая работна превысшей надъ всѣми власти, слышали мы въ пророчествѣ (Псал. 118, 91). Посему, кто своимъ достояніемъ дѣлаетъ достояніе Божіе, роду своему удѣляя власть почитаться господиномъ мужей и женъ, тотъ чтó иное дѣлаетъ, какъ не преступаетъ въ гордынѣ самое естество, смотря на себя, какъ на нѣчто иное отъ своихъ подначальныхъ?

Притяжахъ рабы и рабыни. На рабство осуждаешь человѣка, котораго естество свободно и самовластно, даешь законъ вопреки Богу, извращая законъ данный Имъ естеству. Ибо созданнаго на то, чтобы ему быть господиномъ земли, и кого Творецъ поставилъ въ начальство, подводишь ты подъ иго рабства, какъ бы прекословя и противодѣйствуя божественной заповѣди. Развѣ забылъ ты предѣлы власти, что начальство твое ограничено надзоромъ надъ безсловесными. Ибо сказано: да обладаетъ птицами, рыбами и четвероногими (Быт. 1, 26). Почему же, оставивъ подчиненное тебѣ въ рабство, превозносишься надъ самымъ свободнымъ родомъ, соплеменнаго тебѣ причисляя къ четвероногимъ и даже безногимъ? Вся покорилъ еси человѣку, взываетъ въ пророчествѣ Слово (Псал. 8, 7), и перечисляетъ подчиненныхъ его разуму скотовъ, воловъ, овецъ. Развѣ отъ скотовъ по твоему произошли люди? Развѣ волы по твоему произвели человѣческій родъ? Одна услуга у людей — безсловесныя. Прозябаяй траву скотомъ, и злакъ на службу человѣкомъ (Псал. 103, 14); а ты, смѣшавъ естество рабства и господства, сдѣлалъ, что оно само себѣ служитъ, и само надъ собою господствуетъ.

Притяжахъ рабы и рабыни. За какую, скажи мнѣ, цѣну? Какое изъ существъ нашелъ ты равноцѣннымъ этому роду. Какой монетой оцѣнилъ разумъ? Сколько оволовъ поставилъ за образъ Божій? За сколько статировъ купилъ богозданную природу? Рече Богъ: сотворимъ человѣка по образу Нашему и по подобію (Быт. 1, 26). И этого по Божію подобію сущаго князя всей земли, отъ Бога наслѣдовавшаго власть надъ всѣмъ, чтó на землѣ, скажи мнѣ, кто продаетъ, и кто покупаетъ? Одному Богу возможно это; лучше же сказать, и Самъ Богъ не можетъ сего. Нераскаянна бо, какъ сказано, дарованія Его (Рим. 11, 29). Поэтому естества нашего не поработитъ и Богъ, Который призвалъ въ свободу насъ, самовольно поработившихся грѣху. Еслиже Богъ не порабощаетъ свободнаго, кто владычество свое поставилъ выше Божія? Какъ будетъ проданъ князь всей земли и всего, чтó на землѣ? Ибо совершенно необходимо, чтобы вмѣстѣ было продано и достояніе покупаемаго. Во сколько же оцѣнимъ то, чтó въ цѣлой землѣ? А если это неоцѣнимо; то, скажи мнѣ, какой цѣны достоинъ тотъ, кто выше сего? Если наименуешь цѣлый міръ, то и тогда не найдешь достойной цѣны. Ибо Вѣдущій, какъ въ точности оцѣнить естество человѣческое, сказалъ, что и цѣлый міръ — недостойный выкупъ за душу человѣческую (Матѳ. 16, 26). Посему, когда продается человѣкъ, не иное чтó выводится на торжище, какъ господинъ земли. А поэтому вмѣстѣ съ нимъ провозглашена будетъ продажною и тварь, то есть, земля, море, острова и все, чтó на нихъ. Итакъ чѣмъ же будетъ платить за это покупающій? Чтó получитъ продающій, когда такое пріобрѣтеніе послѣдуетъ за обмѣномъ? Но неболышя книжка, письменный договоръ, отчисленіе оволовъ обманули тебя, будто бы ты сталъ владыкою образа Божія. — Какое безуміе! Если договоръ утратится, если писаніе источитъ моль, или смоетъ упадшая откуда нибудь капля воды, гдѣ у тебя будутъ поручительства? гдѣ у тебя права на владычество?

Сверхъ сдѣлавшагося тебѣ подручнымъ по имени ничего больше не вижу, кромѣ одного имени. Ибо что къ природѣ твоей прибавила власть? Ни времени, ни преимуществъ; и рожденіе твое отъ тѣхъ же людей, и образъ жизни такой же, и тобою господствующимъ, и имъ подчиненнымъ господству, въ равной мѣрѣ обладаютъ душевныя и тѣлесныя страсти, страданія и радости, веселія, безпокойства, печали и удовольствія, раздраженія и страхи, болѣзни и смерти. Никакого нѣтъ въ этомъ различія у раба съ господиномъ. Не тотъ же ли воздухъ втягиваютъ въ себя дыханіемъ? Не также ли смотрятъ на солнце? Не одинаково ли принятіемъ новой пищи поддерживаютъ естество? И оба по смерти не одинъ ли прахъ? Не одинъ ли судъ? Не общее ли царство, не общая ли и геенна? Во всемъ имѣя равное, скажи, въ чемъ же имѣешь больше, чтобы тебѣ, будучи человѣкомъ, почитать себя владыкою человѣка?

И притяжахъ, говоришь, рабы и рабыни, какъ стадо какое козловъ или свиней. Ибо сказавъ, что притяжалъ себѣ рабы и рабыни, присовокупилъ о прежде бывшемъ у него обиліи овецъ и воловъ: и стяжаніе скота, и стадъ много ми бысть (Еккл. 2, 7), говоритъ Екклесіасть, какъ будто въ одномъ порядкѣ тѣ и другіе подчивены его власти. Потомъ въ слѣдъ за симъ исповѣданіе грѣховъ переходитъ къ важнѣйшимъ. Ибо приписываетъ себѣ корень всѣмъ злымъ, сребролюбіе (1 Тим. 6, 10). Слово же въ слово говоритъ такъ:

Собрахъ ми сребро и злато (Еккл. 2, 8). Какую скорбь причиняло золото землѣ, будучи смѣшано съ нею и разсыпано въ тѣхъ мѣстахъ, гдѣ въ началѣ положено было Творцемъ? Чтó сотворилъ Создатель приносящаго пользы болѣе, нежели плоды земные? Не одни ли древесные плоды и сѣмена удѣлилъ Онъ въ пищу? Для чего преступилъ ты предѣлы власти? Или докажи, что дозволено тебѣ Творцемъ и это, — рыться и углубляться въ землѣ, огнемъ расплавлять, чтó подъ землею, и собирать, чего не сѣялъ; или, можетъ быть, иный не вмѣнитъ себѣ и въ вину собирать такимъ образомъ деньги, вырывая изъ земли? Но поелику прилагается къ слову: и имѣнія царей и странъ (Еккл. 2, 8); то мысль о собираніи дѣлается уже не безотвѣтственною. Ибо сколько позволительно царской власти собирать имѣніе съ странъ, то есть, сколько налагать подати, сколько требовать десятины, къ какимъ денежнымъ вносамъ понуждать подданныхъ, Екклесіастъ говоритъ, что такъ онъ собиралъ тогда золото и серебро. Впрочемъ охотно желалъ бы я дознать, чтó прибудетъ у собирающаго такъ, или иначе, подобныя вещества? Согласимся на то предложеніе, что не по мнасу, или драхмѣ, или таланту прибываютъ они у сребролюбцевъ, но вдругъ озолотилось у нихъ все, земля, песокъ, горы, равнины, холмы; предположимъ, что все внезапно превратилось въ это вещество; чѣмъ же въ благоденствіи возрастетъ чрезъ это жизнь? Если во всемъ увидитъ то, чтó усматриваетъ теперь въ маломъ количествѣ, какое изъ душевныхъ благъ, чтó изъ вожделѣннаго для тѣла, прибудетъ отъ сего обилія? Родится ли отъ сего надежда, что живущій въ такомъ обиліи золота сдѣлается мудрымъ, оборотливымъ, разумнымъ, свѣдущимъ, боголюбивымъ, цѣломудреннымъ, чистымъ, безстрастнымъ, не допускающимъ до себя и не терпящимъ всего того, что привлекаетъ къ пороку? Или, хотя и не въ силахъ сего сдѣлать, можетъ однакоже на многія столѣтія продолжить жизнь тѣлу; сдѣлать его нестарѣющимся, безболѣзненнымъ, невредимымъ, дать ему все, чтó желательно для жизни плотской? Но никто не суетенъ такъ, и немалосвѣдущъ столько въ общемъ нашемъ естествѣ, чтобы подумать, будто бы и это будеть у людей, если въ неисчетномъ множествѣ ко всѣмъ потечетъ по желанію каждаго то вещество, изъ котораго дѣлаются деньги. Ибо и нынѣ можно видѣть, что многіе изъ преимуществующихъ такимъ обиліемъ живутъ въ самомъ жалкомъ тѣлѣ, и еслибы не было при нихъ врачующихъ; то безъ врачей не могли бы они и жить. Итакъ, если предположительно присвояемое намъ словомъ обиліе золота не показало никакой выгоды ни тѣлу, ни душѣ; то тѣмъ паче оказывающееся въ маломъ количествѣ обличается не служащимъ къ пользѣ имѣющихъ его. Или чтó будетъ обладающему отъ этого вещества, когда не дѣйствуетъ оно ни на вкусъ, ни на обоняніе, ни на слухъ, да и для осязанія ту же имѣетъ цѣну, какъ и все твердое? По мнѣ никто въ прибавокъ къ золоту не дастъ добываемыхъ въ обмѣнъ на него пищи, или одежды. Ибо кто на золото вымѣнялъ хлѣбъ или одежду, тотъ за полезное вознаградилъ безполезнымъ, и онъ живъ, сдѣлавъ для себя пищею хлѣбъ, а не золото. А кто такимъ промѣномъ собралъ себѣ это вещество, тотъ на чтó употребляетъ деньги сіи, какимъ совѣтомъ пользуется отъ нихъ, какимъ ученіемъ въ дѣлахъ настоящихъ, какимъ предсказаніемъ о будущемъ? Какое имѣетъ отъ нихъ утѣшеніе въ болѣзняхъ тѣлесныхъ? Считаетъ, откладываетъ, налагаетъ печать; если спрашиваютъ, отрекается, и если не вѣрятъ, клянется, — вотъ блаженство, вотъ конецъ старанія, вотъ наслажденіе: до этого простирается все счастіе — доставить пищу клятвопреступничеству!

Но у золота, говорятъ, и видъ доброцвѣтный; но красивѣе ли оно огня, но прекраснѣе ли звѣздъ, но свѣтлѣе ли лучей солнечныхъ? Кто же препятствуетъ тебѣ въ этомъ наслажденіи, такъ что необходимо тебѣ доброцвѣтностію золота доставлять удовольствіе взорамъ? — Но огонь, говорятъ, гаснетъ; солнце заходитъ, и пріятность этого свѣтила не всегда ощутительна. — Да и у золота во тмѣ, скажи мнѣ, какое различіе съ свинцомъ? — Но, изъ огня или звѣздъ, говорятъ, не было бы у насъ кожъ, запястьевъ, пряжекъ, поясовъ, ожерельевъ, вѣнковъ, и подобнаго тому; золото же и это доставляетъ, и если чтó иное дѣлается для украшенія. Такъ желаніе защитить это вещество привело къ самому главному въ рачительности о суетѣ. Ибо сіе самое и скажу имъ: «о чемъ старается, кто золотомъ разцвѣтилъ себѣ волосы, или примкнулъ украшенія къ устамъ, или кожу на шеѣ обложилъ ожерельями, или показываетъ, что на другой какой либо части тѣла носитъ золото? Гдѣ бы ни было оно возложено на тѣлѣ, самъ человѣкъ нимало не преобразится отъ блеска золота. Кто видитъ златоносца, тотъ также смотрить на золото, какъ бы если оно лежало въ лавкѣ, а носящаго видитъ такимъ же, какимъ привыкъ его видѣть. Пусть это золото хорошо будетъ обдѣлано и вычеканено, пусть заключаетъ въ себѣ цвѣтные и огневидные камни, тѣмъ не менѣе естество никакого не пріобрѣтаетъ ощущенія отъ возложеннаго на человѣка; но ежели есть у него какое поврежденіе на лицѣ, или не достаетъ чего либо изъ естественныхъ принадлежностей, или глазъ выколотъ, или на щекѣ проведенъ отвратительный рубецъ; то гнусность остается на виду, не помрачаемая блескомъ золота; и если кому случится имѣть болѣзненное тѣло, то вещество сіе не доставитъ никакого утѣшенія страждущему. Поэтому для чего заботиться о томъ, что у заботящихся не приноситъ ничего полезнаго ни красотѣ, ни благосостоянію тѣла, и не утѣшаетъ въ скорбяхъ?» И какое расположеніе у привязанныхъ сердцемъ къ сему веществу, когда, пришедши въ сознаніе цѣнности такого стяжанія, радуются, какъ будто имѣющіе у себя нѣчто большее. Если кто спроситъ ихъ: «одобряете ли, чтобы естество перемѣнено было у васъ въ это; и сдѣлалось тѣмъ, что съ такимъ расположеніемъ вами цѣнится; согласитесь ли на сію перемѣну, чтобы изъ людей стать вамъ золотомъ; и оказаться уже не словесными, разумными, для жизненныхъ отправленій имѣющими у себя чувствилища, но желтыми, тяжелыми, нѣмыми, неодушевленными и безчувственными, каково естество золота»? — то не думаю, чтобы согласились на это даже сильно похотѣніемъ своимъ привязанные къ сему веществу. Посему, если для здравомыслящихъ желаніе, имѣть человѣку свойства неодушевленнаго вещества, служитъ проклятіемъ; то какое безумное неистовство заботиться о пріобрѣтеніи того, чему концемъ суета, такъ что, приведенные въ бѣшенство деньгами ради нихъ осмѣливаются на убійство и разбой?

И не на это только, но и на лукавое примышленіе ростовъ, которое иной, назвавъ новымъ разбоемъ и убійствомъ, не погрѣшитъ противъ истины. Ибо какая разность имѣть у себя чужое, что тайно награблено изъ подкопанной стѣны, и убивъ прохожаго, сдѣлаться обладателемъ его собственности, или вынужденнымъ ростомъ пріобрѣсть себѣ непринадлежащее? Какое худое проименованіе! ростъ служитъ именемъ разбою [1]. Какое горькое супружество! Какое лукавое состояніе, котораго не признала природа, и которое недугъ сребролюбцевъ ввелъ у неодушевленныхъ! Какое тяжкое чревоношеніе, отъ котораго раждается такой приплодъ! Изъ существъ одушевленное только различается мужскимъ и женскимъ поломъ. Имъ сказалъ по сотвореніи Богъ: раститеся и множитеся (Быт. 1, 22), чтобы рожденіемъ другъ отъ друга живыя существа возрастали до множества. А этотъ приплодъ золота вслѣдствіе какого бываетъ брака? вслѣдстіе какого чревоношенія происходитъ на свѣтъ? Но знаю болѣзни рожденія такого приплода, научившись у Пророка: се болѣ нетравдою, зачатъ болѣзнь, и роди беззаконіе (Псал. 7, 15). Вотъ тотъ приплодъ, которымъ болѣла любостяжательность, который раждаетъ беззаконіе, повиваетъ человѣконенавистничество. Ибо кто скрываетъ всегда свой недостатокъ, увѣряетъ съ клятвою, что ничего не имѣетъ, тотъ, какъ скоро увидитъ, что давитъ кого нибудь нужда, является тогда съ чреватымъ карманомъ, по корыстолюбію мучится тогда рожденіемъ лукаваго роста, несчастному показываетъ надежду на заемъ, чѣмъ подбавляетъ пищи его злосчастію, подобно тому, кто масломъ тушитъ огонь; потому что займомъ не врачуетъ, но усиливаетъ потерю. И какъ въ засуху нивы сами собою произращаютъ терніе, такъ и при несчастіяхъ у любостяжательныхъ готовъ ростъ для бѣдствующихъ. Потомъ протягиваетъ руку съ деньгами, какъ уда крючекъ, прикрытый приманкою. А бѣднякъ, обольстившись достаткомъ въ настоящую минуту, если чтó и было у него сокрыто въ кладовой, выблевываетъ вмѣстѣ съ потянутымъ крючкомъ. Таковы-то благодѣянія роста! Если кто насильно отниметъ, или тайно украдетъ у другаго путевый запасъ, называютъ его грабителемъ, воромъ и тому подобными именами; а кто причиняетъ засвидѣтельствованную обиду и жестокость, договорами подтверждаетъ беззаконіе, того называютъ человѣколюбивымъ, благодѣтелемъ, спасителемъ и всѣми добрыми именами. Пріобрѣтенное грабежемъ называется кражею, а кто при такой нуждѣ обнажаетъ Христа, того жестокость величается человѣколюбіемъ; ибо такъ называютъ наносимый ущербъ бѣднякамъ.

Собрахъ ми злато и сребро. Но премудрый, обучая жизни, къ списку того, въ чемъ исповѣдуется, причислилъ и сіе для того, чтобы люди дознали отъ извѣдавшаго опытомъ, что это есть одно изъ дѣлъ осуждаемыхъ за неумѣстность, прежде извѣданія опытомъ охраняли себя отъ прираженія этого зла, какъ и мѣстами, гдѣ водятся разбойники и звѣри, можно проходить уже безъ вреда, потому что прошли напередъ подвергавшіеся на нихъ опасности. Но прекрасно Божественный Апостолъ, прекрасно опредѣляетъ страсть сребролюбія, назвавъ ее корнемъ всѣмъ злымъ (1 Тим. 6, 10). Если къ какой либо части тѣла бываетъ приливъ испорченнаго и гнилаго сока, и дѣлается въ томъ мѣстѣ воспаленіе; то всего необходимѣе, чтобы скопившаяся влага, по устремленіи ея къ наружности, прорвалась въ какомъ либо особомъ мѣстѣ и нарывѣ. Такъ въ комъ бываетъ приливъ недуга сребролюбія, въ томъ страсть всего чаще склоняется къ невоздержанію. Поэтому Екклесіастъ въ слѣдъ за обиліемъ золота и серебра къ предшествующей болѣзни присовокупляетъ слѣдующее за нею несоблюденіе благоприличія. Ибо говоритъ:

Сотворихъ ми поющихъ и поющія, услажденія пиршествъ, виночерпцы и виночерпицы (Еккл. 2, 8). Достаточно напоминанія именъ, чтобы выставить на позоръ эту страсть, къ которой проложенъ путь недугомъ сребролюбія. Какъ неумѣстна эта утонченность въ искусствахъ! Какъ внезанно покрываетъ эта рѣка удовольствій, какъ бы двумя потоками слуха и зрѣнія наводняя души, чтобы онѣ и видѣли и слышали худое!

Пѣніе подчиняетъ себѣ слухъ, зрѣніе препобѣждаетъ взоръ. Тамъ женскій голосъ вольною стройностію пѣсней вводить за собою въ сердце страсть; здѣсь взоръ, подобно какому-то военному орудію, поражая глаза разнѣженнаго уже пѣснями поражающаго, подчиняетъ себѣ душу. Вождемъ же этой дружины бываетъ вино, подобно нѣкоему лукавому стрѣлку, уязвляющее человѣка двоякаго рода стрѣлами, направляющее острія на слухъ и зрѣніе. Ибо стрѣлою для слуха служитъ пѣніе, а для взора — видимое. Не даромъ употреблено имя виночерпцевъ, но конечно названіе дается сообразно съ самымъ дѣломъ. Посему, когда пирующимъ обильно разливается цѣльное вино, а для этой прислуги употребляется юность, цвѣтущая красотою, или отроки убранные по женски, или самый женскій полъ присутствующій при пиршествѣ, и съ благожеланіями сливающій неблагопристойный помыслъ; тогда чѣмъ въ иной разъ естественно окончиться такимъ усиліямъ? Ибо кто во всякомъ дѣлѣ предполагаетъ для себя цѣль, и преступаетъ потребность въ заботливости о томъ, какъ нарядить поющихъ пѣсни, тотъ въ какое платье одѣнетъ виночерпицъ, объ этомъ надобно лучше молчать, и не углубляться словомъ въ описаніе подобныхъ вещей, чтобы въ людяхъ страстныхъ напоминаніе сіе не раздражило ранъ самымъ обвиненіемъ. Вотъ на что золото, вотъ для чего серебро — приготовлять такія приманки наслажденію!

Не поэтому ди страсть сластолюбія въ Писаніи называется зміемъ, который имѣетъ свойство, если голова его пройдетъ въ пазъ стѣны, пройдти въ него и всѣмъ тянущимся сзади тѣломъ? Напримѣръ чтó скажу? Природа дѣлаетъ необходимымъ для людей жилище; но, по этой потребности сластолюбіе, вползая въ пазъ души, превратило сію потребность въ безмѣрную трату на дорогія убранства, и измѣнило предметъ заботы; потомъ этотъ звѣрь — сластолюбіе проползаетъ къ какимъ-то виноградникамъ, купелямъ, садамъ и украшеніямъ вертоградовъ. Послѣ сего вооружается гордостію, облекается въ кичливость, присваивая себѣ начальство надъ соплеменными. За симъ тянется слѣдъ сребролюбія, за которымъ по необходимости слѣдуетъ невоздержаніе — это послѣдняя и крайняя часть уподобленія въ сластолюбіи звѣрю. Но какъ змѣю не возможно втащить за край хвоста, потому что, чешуя естественнымъ образомъ, упирается вопреки втаскивающимъ: такъ невозможно начинать съ крайнихъ частей души, чтобы выжить изъ нея вторгшееся сластолюбіе, если кто не заградить этому злу перваго входа. Почему Наставникъ добродѣтели повелѣваетъ блюсти его главу, главою называя начало порока, въ которомъ, если оно не допущено, бездѣйственнымъ остается прочее. Ибо кто враждебно противосталъ удовольствію вообще, тотъ не поддастся частнымъ прираженіямъ страсти. А кто допустилъ въ себя начало страсти, тотъ съ этимъ вмѣстѣ принялъ въ себя цѣлаго звѣря. Поэтому выводящій наружу таковыя страсти, описавъ все, повторяегь слово кратко. Ибо сказавъ въ началѣ: возвеличихъ твореніе мое, присоединяегь теперь по частямъ изложеніе сдѣланнаго, а именно говоритъ: возвеличихся, показывая, что вѣдѣніе противоположнаго произошло у него не отъ чего-либо малаго, но что опытъ доведенъ до самой крайней величины, такъ что въ бывшемъ прежде него не равняется этому ни одно воспоминаніе о чемъ-либо подобномъ. Ибо говоритъ: возвеличихся; и даже присовокупилъ: паче всѣхъ бывшихъ прежде мене во Іерусалимѣ (Еккл. 2, 9), и открылъ теперь цѣль, для которой снизошелъ до испытанія такихъ вещей, обучившись всякой премудрости.

И мудрость моя пребысть со мною (Еккл. 2, 9), говоритъ Екклесіасть. Даетъ же разумѣть сказаннымъ, что съ мудростію испытывалъ всякое примышленіе наслажденія, что разумѣніе его остановилось на самомъ верху найденнаго въ этомъ; зрѣніе содѣйствовало пожеланію, произволеніе при удовольствіи взоровъ преисполнилось вожделѣваемымъ, такъ что ничего не оставалось изъ примышленнаго къ наслажденію, но участіе въ удовольствіяхъ содѣлалось долею пріобрѣтенія. А это, кажется мнѣ, не иное чтó значитъ, но то, что въ себѣ самомъ имѣлъ онъ способность примыслить всякое наслажденіе, какъ бы съ имѣнія какого, съ того, чтó дѣлалось, собирая въ плодъ веселіе.

И не возбранихъ сердцу моему отъ всякаго веселія моего, и сердце мое возвеселися во всякомъ трудѣ моемъ: и сіе бысть часть моя отъ всего труда моего (Еккл. 2, 10). Частію Екклесіастъ называеть обладаніе. Итакъ, когда по частямъ описалъ наслажденія, продолжая отъ начала до конца, и изображая словомъ все, съ чего наслаждающимся собираются удовольствія, красоту зданій, виноградники, вертограды, купели, сады, начальство надъ соплеменниками, обиліе денегъ, приготовленіе увеселеній на пиршествахъ, всѣ, какъ называетъ онъ, услажденія, которыми занималась его мудрость, изслѣдывая и примышляя подобное тому, чѣмъ, какъ говоритъ Екклесіастъ, наслаждался онъ всякимъ чувствомъ, и глазами находящими, чтó служитъ къ удовольствію, и душею не возбранно имѣющею все, чего она вожделѣвала; тогда объясняетъ то выраженіе, которое употребилъ въ началѣ слова, обо всемъ отозвавшись, что все суета. Ибо, смотря на сіе, рѣшительно говоритъ о человѣческой жизни, что все суета, и чтó чувство видитъ, и чтó предначинается людьми для веселія.

И призрѣхъ на вся творенія моя, яже сотвориста руцѣ мои, и на трудъ, имже трудихся творити: и се вся суета, и произволеніе духа, и нѣстъ изобиліе подъ солнцемъ (Еккл. 2, 11). Ибо вся сила и дѣйственность чувствъ имѣетъ предѣломъ жизнь подъ солнцемъ; преступить этотъ предѣлъ и постигнуть разумѣніемъ блага превысшія естество чувственное не въ состояніи. Посему, обозрѣвъ все это и подобное сему, обучаеть не смотрѣть въ жизни ни на чтó здѣшнее, ни на богатство, ни на любочестіе, ни на начальство надъ подчиненными, ни на увеселенія, забавы и пиршества, и если что иное признается драгоцѣннымъ; но видѣть, что одинъ конецъ всему подобному — суета, въ которой не обрѣтается напослѣдокъ обилія. Ибо какъ пишущіе на водѣ, хотя производятъ рукою писмена, начертывая на влагѣ изображенія буквъ, но ни одно изъ начертаній не остается въ своемъ видѣ, стараніе же написать ограничивается однимъ дѣйствіемъ писанія; потому что за пишущею рукою слѣдуетъ всегда поверхность воды, сглаживающая начертанное; такъ все стараніе о наслажденіи и вся дѣятельность обнаруживаются въ томъ, что дѣлается это. А съ прекращеніемъ дѣйствія и наслажденіе изглаждается, и не сберегается ничего на послѣдующее время, и въ усладившихся не остается никакого слѣда веселія, или остатка въ удовольствіи прошедшей дѣятельности. Сіе-то означаетъ слово изрекшее: нѣсть изобиліе подъ солнцемъ трудящимся о чемъ либо такомъ, чему предѣлъ суета. Чуждыми сего да будемъ и мы по благодати Господа нашего Іисуса Христа! Ему слава и держава во вѣки вѣковъ! Аминь.

Примѣчаніе:
[1] Греческое слово: ὀ τὸϰος значитъ вообще приплодъ, а посему какъ ростъ на деньги, такъ и плодъ чрева.

Печатается по изданію: Творенія святаго Григорія Нисскаго. Часть вторая. — М.: Типографія В. Готье, 1861. — С. 256-274. (Творенія святыхъ отцевъ въ русскомъ переводѣ, издаваемыя при Московской Духовной Академіи, томъ 38.)

Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0