Святоотеческое наследие
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Святоотеческое наслѣдiе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Святые по вѣкамъ

Изслѣдованiя
-
I-III вѣкъ
-
IV вѣкъ
-
V вѣкъ
-
VI-X вѣкъ
-
XI-XV вѣкъ
-
Послѣ XV вѣка
-
Acta martyrum

Святые по алфавиту

Указатель
-
Свт. Іоаннъ Златоустъ
А | В | Г | Д | Е
-
З | И | І | К | Л
-
М | Н | О | П | Р
-
С | Т | Ф | Х | Э
-
Ю | Ѳ
Сборники

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - четвергъ, 24 августа 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 22.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

IV ВѢКЪ

Свт. Григорій Нисскій († ок. 394 г.)
ТОЧНОЕ ИСТОЛКОВАНІЕ ЕККЛЕСІАСТА СОЛОМОНОВА.

Бесѣда 5.

Теперь великимъ Вождемъ Церкви совершается для насъ тайноводство къ возвышеннѣйшимъ урокамъ. Ибо, предочистивъ души въ предшествовавшихъ бесѣдахъ, и устранивъ всякое остающееся въ людяхъ пожеланіе суетнаго, такимъ образомъ приводитъ онъ къ истинѣ умъ, отрясшій съ себя горесть суеты, какъ нѣкоторое бремя съ раменъ. Таковому же какъ бы догмату да обучится Церковь, дознавая изъ настоящаго ученія, что начало добродѣтельной жизни — стать внѣ порока. Посему и великій Давидъ, предлагая въ псалмопѣніяхъ нѣкое предварительное руководство къ чистому образу жизни, начинаетъ въ словѣ не съ того, чтó въ ученіи о блаженствахъ представляется совершеннѣйшимъ. Ибо не сказалъ прежде всего, что блаженнѣе всѣхъ, кто во всемъ благоуспѣшенъ, уподобляется дереву, насажденеому при исходищахъ водъ, всегда цвѣтетъ, пребывая въ добрѣ, и въ надлежащее время пожинаетъ плоды жизни; но началомъ блаженства поставилъ онъ удаленіе отъ зла; такъ какъ невозможно и добрымъ сдѣлаться, пока не омоешь съ себя скверну порока. Такъ и великій сей Екклесіасть сперва очищаетъ словомъ отъ суетнаго, чтобы, какъ въ больномъ тѣлѣ, возстановилось благо здравія. Почему и преслѣдовалъ онъ словомъ суету, сказавъ, что чувство — не надежный оцѣнщикъ прекраснаго, представилъ взорамъ несостоятельность того, чего домогается вожделѣвательное наше расположеніе, отлучилъ отъ наслажденія тѣлеснаго, и такимъ образомъ показываетъ, что подлинно достойно избранія и истинно вожделѣнно то, раченіе о чемъ есть нѣчто дѣйствительное и состоятельное, всегда пребывающее для участвующихъ въ этомъ, и далекое отъ всякой суетной мысли.

И призрѣхъ азъ видѣти мудрость, говоритъ Екклесіастъ. Но чтобы въ точности видѣть желаемое, видѣлъ я прежде лесть и безуміе; потому что взглядъ на желаемое дѣлается болѣе точнымъ при сличеніи съ противоположнымъ. Мудрость же именуетъ онъ совѣтомъ, говоря: яко кто человѣкъ, иже пойдетъ въ слѣдъ совѣта, елика сотвори въ немъ? (Еккл. 2, 12) Посему научаеть, какая это человѣческая мудрость — слѣдовать мудрости истинной, которую именуетъ и совѣтомъ, творящииъ истинно сущее и состоятельное, а не въ суетѣ представляющимся. Это есть верхъ человѣческой мудрости. А истинная мудрость и совѣтъ, по моему мнѣнію, ни иное чтó, какъ мудрость о всемъ промыслительная: это — мудрость, которою все сотворилъ Богъ, какъ говоритъ Пророкъ: вся премудростію сотворилъ еси (Псал. 103, 24).Христосъ же — Божія сила и Божія Премудрость (1 Кор. 1, 24), которою все приведено въ бытіе и устрояется. Посему, если человѣческая мудрость состоить въ томъ, чтобы придти въ уразумѣніе истинныхъ дѣлъ дѣйствительной мудрости и совѣта, а дѣломъ онаго совѣта; или оной мудрости, по моему мнѣнію, нетлѣніе, блаженство души, мужество, справедливость, благоразуміе и относительно къ добродѣтели всякое умопредставляемое имя и понятіе; то ею послѣдовательно приводимся, можетъ быть, къ вѣдѣнію благъ. Когда, говоритъ Екклесіастъ, увидѣлъ я это, тогда, какъ бы на вѣсахъ, различилъ сущее отъ несущаго, чтобы найдти разность между мудростію и безуміемъ, какъ можетъ быть она найдена при сравненіи свѣта съ мракомъ. И мнѣ кажется въ разсужденіи прекраснаго прилично воспользоваться примѣромъ, взятымъ отъ свѣта, потому что тма по естеству своему не состоятельна; безъ чего либо преграждающая солнечный лучь не будетъ и тмы. Свѣтъ же самъ по себѣ умопредставляется въ собственной своей сущности. Симъ примѣромъ Екклесіастъ показываетъ, что порочность не состоятельна сама по себѣ, но составляется лишеніемъ добра. А доброе всегда одинаково, и постоянно пребываетъ, и составляется безъ всякаго предварительнаго лишенія чего нибудь. Умопредставляемое же противоположнымъ доброму, въ сущности не существуетъ. Ибо чтó не существуетъ само по себѣ, то вовсе не существуетъ. И порочность есть лишеніе сущаго, а не бытіе. Посему равна разность, какъ между свѣтомть и тмою, такъ между мудростью и безуміемъ. Ибо подъ именемъ мудрости Екклесіастъ объемлетъ отчасти всякое добро, а безуміемъ означаетъ все естество зла. Но какая намъ польза удивляться доброму, если учителемъ не будетъ указанъ какой либо путь къ пріобрѣтенію сего? Посему послушаемъ учащаго, какъ и намъ содѣлаться причастниками прекраснаго.

Мудраго, говоритъ, очи его во главѣ его (Еккл. 2, 14). Что это значитъ? Есть ли вообще живое существо, назовемъ ли живущее въ водѣ; или на сушѣ, или въ воздухѣ, у котораго бы это чувствилище — глаза совершенно было внѣ головы? Ибо у всякаго глазъ напереди прочаго тѣла, а у имѣющихъ голову утвержденъ въ головѣ. Почему же Екклесіастъ говоритъ здѣсь, что у одного мудраго голова имѣетъ очи? Или подразуиѣваетъ въ словѣ то, что есть нѣкое сходство между усматриваемымъ въ душѣ и между частями тѣла? И какъ въ устроеніи тѣла преимуществующее надъ цѣлымъ называется головою, такъ и въ душѣ вмѣсто головы разумѣется владычественное и первенствующее? И какъ подошву ноги называемъ пятою, такъ у души можетъ быть подошва, которою соприкасается она съ сроднымъ ей тѣломъ, и тѣмъ подлежащему сообщаетъ чувствительную силу и дѣятельность? Посему, когда прозрительная и зоркая сила души занята чувственнымъ, тогда въ пяты ея перемѣщается естество очей, которыми разсматриваеть дольнее, оставаясь невидящею высшихъ зрѣлищъ. Но если, познавъ суетность подлежащаго разсмотрѣнію, возводитъ взоръ къ Главѣ своей, Которая, какъ толкуеть Павелъ, есть Христосъ (Ефес. 4, 15); то да ублажается за острозрѣніе, имѣя очи тамъ, гдѣ нѣтъ помраченія зломъ. Великій Павелъ и иные, если подобно ему велики, и всѣ, которые о Христѣ живутъ, движутся и существують, имѣли очи во главѣ. Какъ сущему во свѣтѣ невозможно видѣть тму, такъ невозможно и имѣющему око во Христѣ устремлять его на чтó либо суетное. Посему, кто имѣетъ очи во главѣ, глава же, какъ уразумѣли мы, — начало всего, тотъ имѣетъ очи во всякой добродѣтели (потому что всяческая добродѣтель есть Христосъ) — въ истинѣ, въ справедливости, въ нетленіи и во всякомъ добрѣ.

Посему мудраго очи его во главѣ его, а безумный во тмѣ ходитъ (Еккл. 2, 14). Ибо кто свѣтильника своего не выдвигаетъ на свѣщникъ, но ставитъ подъ помостомъ постели, тотъ свѣтъ дѣлаетъ для себя тмою, ставъ творцемъ несостоятельнаго. Несостоятельное же суетно. Поэтому тма по значенію равняется суетѣ. И душа безумнаго, сдѣлавшись какою-то плотолюбивою и плотскою, смотря на это, ничего не видитъ. Ибо острозрительность въ этомъ подлинно есть тма. Видишь ли этихъ живыхъ и оборотливыхъ въ житейскомъ людей, называемыхъ правовѣдами, какъ пролагаютъ себѣ путь къ неправдѣ, свидѣтелями, защитниками, записями, услужливостію судей, чтобы и зло сдѣлать и подвести подъ наказаніе? Кто не подивится тонкости и изворотливости таковыхъ людей? Но однакоже слѣпы такіе люди, если устремятъ пытливое око на того, кто обращаетъ взоръ въ горнее, поставленъ во главѣ существъ, совершенно слѣпы они, украшающіе пяту свою, угрызаемую зубами змія; тѣмъ самымъ, что обращаютъ взоръ къ дольнему, начертываютъ въ себѣ велѣнія грѣха. Ибо любяй неправду, ненавидитъ свою душу (Псал. 10, 5). И ублажаемое ими въ людяхъ бѣдственнѣе всякаго злополучія.

Но сколько еще наоборотъ такихъ, которые преисполнены на высотѣ совершаемыхъ подвиговъ, заняты созерцаніемъ истинно сущаго, почитаются же какими-то слѣпцами и людьми безполезными въ дѣлахъ вещественныхъ, какъ хвалится таковымъ о немъ мнѣніемъ и Павелъ, называя себя буимъ Христа ради потому что его благоразуміе и мудрость не были заняты ничѣмъ вожделѣваемымъ здѣсь? Почему и говоритъ: мы буи Христа ради (1 Кор. 4, 10), какъ бы выражая симъ: мы слѣпы для дольней жизни, такъ какъ устремляемъ взоръ въ горнее и имѣемъ очи во главѣ. По сей-то причинѣ не имѣлъ онъ ни дома, ни стола, былъ нищимъ, скитальцемъ, терпѣлъ наготу, томился голодомъ и жаждою. Но таковымъ будучи дóлу, смотри, какимъ онъ былъ горѣ. Ибо возвысившійся до третьяго неба, гдѣ была его глава, тамъ имѣлъ очи, приводимый въ восхищеніе неизреченными тайнами рая, усматривающій незримое и наслаждающійся тѣмъ, что выше чувства и разумѣнія. И кто не почтетъ его жалкимъ, видя узникомъ, пріемлющимъ раны подъ ударами, утопающимъ во время кораблекрушенія и вмѣстѣ съ узами носимаго по морскимъ волнамъ? Но если и терпѣлъ подобное сему среди людей, то не отрекся непрестанно имѣть очи во главѣ, говоря: кто ны разлучитъ отъ любве Христовой во Христѣ Іисусѣ? Скорбь ли или тѣснота, или гоненіе, или гладъ, или нагота, или бѣда, или мечь (Рим. 8, 35)? А это значитъ то же, что сказать: кто вырветъ у меня очи изъ головы, и переставитъ ихъ на попираемое ногами и земное? Но сіе Апостолъ повелѣваетъ равно дѣлать и намъ, научая горняя мудрствовать (Кол. 3, 2), чтó подобно тому, какъ если бы потребовалъ имѣть очи во главѣ.

Но если дознали мы, почему мудраго очи во главѣ его, то будемъ бѣгать безумія, которое, для проходящихъ настоящую жизнь, бываетъ какою-то тмою. Ибо сказано: а безумный во тмѣ ходитъ. Безумный же, какъ говоритъ пророчество, есть тотъ, который говоритъ въ сердцѣ своемъ: нѣсть Богъ, растлѣнъ и омерзился въ начинаніихъ (Псал. 13, 1). А чтó по порядку рѣчи сказано въ послѣдующемъ, то врачуетъ до малодушія привязанныхъ къ настоящей жизни, по мнѣнію которыхъ смерть есть нѣчто тяжелое, и какъ они увѣрены; для проходящихъ высшій образъ жизни никакой нѣтъ пользы отъ жизни добродѣтельной, потому что для тѣхъ и другихъ жизнь разрѣшается однимъ и тѣмъ же концемъ, и что, хотя преуспѣемъ въ лучшей жизни, смерти избѣжать не возможно. Посему Екклесіастъ, какъ бы отъ собственнаго своего лица, дѣлая подобныя симъ возраженія, снова нападаетъ на нелѣпость представляющихъ оныя, какъ не обращающихъ вниманія на естество существующаго, и показываетъ разность добродѣтели и порока, и въ чемъ одна предъ другимъ преимуществуетъ, такъ что надѣемся отъ нихъ не какой либо равной чести, по причинѣ вообще всѣхъ постигающей смерти, но по причивѣ въ послѣдствіи ожидающихъ благъ или золъ находимъ сію разность. Буквально же возраженіе сіе читается такъ:

Увѣдѣхъ азъ, яко случай единъ случится всѣмъ имъ. И рѣхъ азъ въ сердцы моемъ: якоже случай безумнаго, и мнѣ случится: и вскую умудрихся азъ излише? глаголахъ въ сердцѣ моемъ, понеже безумный отъ избытка глаголетъ, яко и сіе суета. Яко нѣсть памяти мудраго съ безумнымъ во вѣкъ, зане уже во днехъ грядущихъ вся забвена быша: и како умретъ мудрый съ безумнымъ? (Еккл. 2, 15-16) Къ сему присовокупляетъ Екклесіастъ, что признаетъ достойнымъ ненависти все то, къ чему прежде былъ пристрастенъ, любя суетное, какъ благо. И говоритъ, что возненавидѣлъ все, надъ чѣмъ трудился, имѣя въ виду настоящую жизнь; потому что трудился вовсе не для себя, но для того, кто будетъ по немъ, и о комъ; по неизвѣстности будущаго, не возможно предузнать, какъ воспользуется трудами его. Буквально же говоритъ это такъ:

И возненавидѣхъ животъ: яко лукавно мнѣ сотворенное подъ солнцемъ: понеже всяческая суета и произволеніе духа. И возненавидѣхъ азъ всяческая, трудъ мой, имъ же азъ труждаюся подъ солнцемъ, яко оставлю его человѣку будущему по мнѣ. И кто вѣсть, мудръ ли будетъ, или безуменъ? и обладати ли имать всѣмъ трудомъ, имъ же трудихся, и мудрствовахъ подъ солнцемъ? и сіе же суета (Еккл. 2, 17-19). Сказавъ это, говоритъ, что чужда душѣ его и та мысль; будтобы одинъ и тотъ же удѣлъ и живущаго добродѣтельно и не прилагавшаго никакого о семъ старанія. У одного, говоритъ онъ, трудъ въ мудрости, въ вѣдѣніи, въ мужествѣ; а у другаго въ раздраженіи, въ скорбяхъ, причиняемыхъ житейскою рачительностію. Посему приводить ихъ въ равенство между собою, говоритъ онъ, есть дѣло, не только суеты; но и лукавства. Читается же сіе такъ:

И обратихся азъ отрещися сердцу моему о всемъ трудѣ, имъ же трудихся подъ солнцемъ. Яко есть человѣкъ, егоже трудъ въ мудрости, и въ разумѣ, и въ мужествѣ: и человѣкъ, иже не потрудися о немъ, дастъ ему часть свою: и сіе суета и лукавство веліе. Яко бываетъ человѣку во всемъ трудѣ его, и въ произволеніи сердца его, имже той труждается подъ солнцемъ. Яко вси дніе его болѣзней и ярости попеченіе ему, и въ нощи не спитъ сердце его: и сіе же суета есть (Еккл. 2, 20-23). Но все еще самъ себѣ предлагаетъ возраженіе тѣхъ, которые жизнь сластолюбивую признаютъ предпочтительнѣйшею жизни возвышенной, и опровергаетъ предлагаемое, отъ собственнаго своего лица излагая то и другое, и возраженіе и рѣшеніе. Ибо представляемое въ возраженіи таково: не должно почитать благимъ ничего иного, кромѣ того, чтó человѣкъ въ себя принялъ, то есть, пищи и питія. Опроверженіе же состоитъ въ томъ, что не то благо, чѣмъ человѣкъ питается и увеселяется, но это — мудрость и вѣдѣніе, такъ что и имѣть о нихъ раченіе есть уже благо; а чтó вожделѣнно для плоти, то для души — забота и суета. И подлинныя слова сего возвышеннѣйшаго ученія имѣютъ слѣдующій видъ:

Нѣсть благо человѣку, который ястъ и піетъ, и покажетъ души своей благо въ трудѣ своемъ: и сіе видѣхъ азъ, яко отъ руки Божія есть. Яко кто ястъ и піетъ кромѣ Его? Яко человѣку благу предъ лицемъ Его даде мудрость, и разумъ и веселіе; согрѣшающему же даде попеченіе еже прилагати и собирати, во еже дати благому предъ лицемъ Божіимъ: яко и сіе суета и произволеніе духа (Еккл. 2, 24-26). Посему, хотя смыслъ написаннаго въ послѣдствіи и предварительное воззрѣніе на связь рѣчи приводятъ къ тому самому, что мы кратко теперь изложили, однакоже благовременно будетъ снова повторить чтеніе и въ точности согласить понятіе съ реченіями.

И увѣдѣхъ и азъ, яко случай единъ случится всѣмъ имъ: и рѣхъ азъ, яко случай безумнаго и мнѣ случится, и вскую умудрихся? (Еккл. 2, 14-15) Вотъ возраженіе, которое Екклесіастъ дѣлаетъ самъ себѣ, говоря: если одинъ этотъ случай смерти для того и другаго, и добродѣтель пребывающаго въ мудрости не избавляетъ отъ вкушенія смерти, то суетнымъ для меня стало раченіе о мудрости. Какое же въ словѣ семъ опроверженіе сказаннаго? Азъ, говоритъ, излише глаголахъ это въ сердцѣ моемъ, понеже безумный отъ избытка глаголетъ: яко и сіе суета. Яко нѣстъ памяти мудраго съ безумнымъ во вѣкъ (Еккл. 2, 15-16). Екклесіастъ осуждаетъ сіе возраженіе, какъ излишне и непослѣдовательно сдѣланное, и безумнымъ называетъ слово, которое не принадлежитъ къ достойнымъ сбереженія, и износится не изъ нутри хранилищъ мудрости, но, какъ нѣкоторый излишекъ разумѣнія, извергается, подобно пѣнѣ; потому что безумный отъ избытка глаголетъ. Но такъ пользоваться словомъ суетно и ни къ чему не служитъ, потому что слово сіе не имѣетъ попеченія о другомъ чемъ, а только старается убѣдить, чтобъ не обращали вниманія на видимое. Возражатель же ведетъ споръ о видимомъ; потому что и смерть есть нѣчто видимое. Посему, чтó же говоритъ? Въ этомъ мірѣ не совершается суда о добродѣтельной и лукавой жизни; потому что должно было бы одному лукавому умереть тѣлесно, а доброму остаться не извѣдавшимъ тѣлесной смерти. И говоритъ сіе не зная, въ чемъ состоитъ безсмертіе добродѣтели, и какая разумѣется смерть живущихъ порочно. Память мудраго, говоритъ Екклесіастъ, живетъ всегда, и продолжается во весь вѣкъ, съ безумнымъ же угасаетъ и памятованіе о немъ. О таковыхъ и Пророкъ говоритъ: погибе памятъ ихъ весьма гласно и очевидно (Псал. 9, 7). Ибо сіе показываетъ присовокупленіе: съ шумомъ. Посему Екклесіастъ говоритъ: нѣсть памяти мудраго съ безумнымъ во вѣкъ: напротивъ того жизнь мудраго увѣковѣчивается памятію; а безумнаго сопровождаетъ забвеніе. Ибо во днехъ грядущихъ все, чтó касается безумнаго, въ забвеніе приходитъ; выражается же всегда такимъ рѣченіемъ, какъ будто уже грядущіе дни наступили, и вся забвена быша (Еккл. 2, 16).

Итакъ, если мудрый ищетъ мудрости, а безумный уничтоженъ смертію забвенія, то како, спрашиваетъ Екклесіастъ, говоришь, что мудрый умретъ съ безумнымъ? (Еккл. 2, 16) Посему скорбитъ и стыдится того, чтó было для него вожделѣнно въ этой жизни, и сказываетъ, что ненавидитъ все, чего желалъ для настоящей жизни, терпя подобно тому, кто по жадности безъ мѣры насытившись смѣшаннаго съ чѣмъ либо меда, потомъ, когда это лакомство обратится въ немъ въ дурный сокъ, при изблеваніи подмѣшаннаго состава ощущаетъ выплевываемое вмѣстѣ съ медомъ, и потому отъ воспоминанія о сей непріятности ненавидитъ медъ; потому что пресыщеніе примѣшаннымъ составомъ произвело разстройство. Посему-то Екклесіастъ, до пресыщенія наполнивъ себя тѣмъ, чтó вожделѣвается для наслажденія, при очищеніи себя исповѣдію, какъ бы къ качеству какого яда ошутивъ отвращеніе и омерзеніе, къ постыдно имъ сдѣланному взываетъ, что ненавидить оную жизнь, слово въ слово говоря такъ: и возненавидѣхъ животъ: яко лукавно мнѣ сотвореніе сотворенное подъ солнцемъ (Еккл. 2, 17). Не для другаго кого, говоритъ онъ, но для себя самаго сталъ я лукавъ въ томъ, что сдѣлано мною подъ солнцемъ. Ибо у меня не осталось ничего изъ сдѣланнаго, но все вожделѣваемое было мечтою и порывомъ произволенія. Всяческая суета и произволеніе духа (Еккл. 2, 17), говоритъ онъ. А другій называетъ достойнымъ ненависти попеченіе о здѣшнемъ; потому что человѣкъ трудится не для себя, но для того, кто будетъ по немъ. Чтó ни удастся съ раченіемъ сдѣлать въ этой жизни, укрытія для кораблей, пристани, величественные и многостоющіе запасы для крѣпостей и зданій, преддверія, башни, красивые переходы и подъемы, земледѣльческія работы, всякаго рода рощи, изящество луговъ, виноградники, обширностію уподобляющіеся морямъ, и если потрудится надъ чѣмъ инымъ сему подобнымъ, чтó ни удастся сдѣлать ему, пользуется этимъ послѣ него вступившій въ жизнь.

И неизвѣстно, не обратитъ ли онъ сего обилія въ пищу пороку. Ибо не всякому возможно для пріобрѣтенія вѣдѣнія подвергать чувство испытанію подобныхъ вещей, какъ сдѣлалъ это я, говоритъ Екклесіастъ, по внушенію мудрости. Естественному стремленію, какъ молодому какому коню, давъ не надолго свободу увлечься низшими страстями, снова обуздалъ я броздою разсудка, и подчинилъ его власти. Кто же знаетъ, говоритъ Екклесіастъ, возметъ ли верхъ надъ привязанностію къ наслажденію и тотъ, кто послѣ насъ будетъ въ тѣхъ же обстоятельствахъ, а не останется скорѣе въ ихъ власти, подобно какому-то невольнику, преклонившись предъ владычествомъ сластолюбія? Посему-то говоритъ: возненавидѣхъ азъ всяческая, трудъ мой, имъ же азъ труждаюся подъ солнцемъ, яко оставляю его человѣку, будущему по мнѣ. И кто вѣсть, мудръ ли будетъ или безуменъ, и обладати ли имать всѣмъ трудомъ, имъ же трудихся, и имъ же мудрствовахъ подъ солнцемъ? (Еккл. 2, 18-19) Вотъ, думаю, смыслъ сего изреченія: Екклесіастъ говоритъ о себѣ, что не по страсти поползнулся онъ вести жизнь въ удовольствіяхъ, но пришелъ къ этому по нѣкоему внушенію мудрости, наслаждаясь сею жизнію свободно, а не подчиняя себя ея владычеству. Посему кто знаетъ, говоритъ онъ, что будущій по мнѣ не будетъ обладаемъ тѣмъ, надъ чѣмъ я трудился не по страсти, но руководясь мудростію? Ибо даетъ видѣть, что трудомъ наименовалъ и услажденіе; потому что участіе въ удовольствіи допустилъ до себя принужденно, какъ непреодолимую какую борьбу. Посему и это, говоритъ Екклесіастъ, пусть причислитъ человѣкъ къ суетному. Сказываетъ же и кому-то иному, что отъ здѣшняго отрекся онъ душею своею, и готовъ обнаружить въ словѣ, чтó намѣренъ сказать. Ибо оклеветанъ предъ погрѣшающимъ противъ праваго сужденія, будто бы, видя ясное различіе противоположныхъ родовъ жизни, изъ которыхъ въ одномъ трудятся для добродѣтели, и не обращаютъ пожеланія ни къ чему человѣческому, а въ другомъ поступаютъ наоборотъ, онъ не терпитъ никакого труда людей добродѣтельныхъ, проводитъ же время въ однихъ тѣлесныхъ занятіяхъ. Почему, когда произноситъ кто предъ нимъ приговоръ о прекрасномъ, тогда, презирая превосходящаго мудростію, даетъ не только суетное, но лукавое и несправедливое сіе сужденіе. Выражаетъ же это Екклесіастъ такими словами: и обратихся азъ, говоритъ, отрещися сердцу моему о всемъ трудѣ, имъ же трудихся подъ солнцемъ (Еккл. 2, 20). Чего же именно отрекся? яко есть человѣкъ, егоже трудъ въ мудрости и въ разумѣ, и въ мужествѣ, а другой человѣкъ нимало не потрудился о подобномъ сему. Такъ почему же иный таковому предоставитъ долю предпочтенія? Потому, говоритъ, что и человѣкъ тому, иже потрудися о немъ, то есть, трудившемуся въ жизни о добрѣ, дастъ ему часть свою (Еккл. 2, 21); а это значитъ, назоветъ таковую жизнь доброй долею.

Но сіе, говоритъ Екклесіасгь, суета и лукавство веліе (Еккл. 2, 21). Ибо не веліе ли лукавство, когда знаетъ, какая въ человѣкѣ рачительность къ трудамъ, и сколько произволенія? Сіе-то и выражаеть Екклесіастъ въ словахъ: яко знаетъ [1] человѣку во всемъ трудѣ его, и въ произволеніи сердца его, имъ же той труждается подъ солнцемъ (Еккл. 2, 22). Что же знаетъ? Яко вси дніе его болѣзней и ярости попеченіе ему, и въ нощи не спитъ сердце его. Ибо дѣйствительно прискорбна жизнь тѣхъ, чья душа не знаетъ покоя отъ сего искушенія, и какъ бы жалами какими уязвляется сердце пожеланіями большаго. Мучительна эта рачительность любостяжательнаго, не столько увеселяющаяся тѣмъ, чтó имѣетъ у себя, сколько огорчаемая тѣмъ, чего недостаетъ; у такихъ людей трудъ удѣляется и дню и ночи, занимая ихъ сообразно той и другой части времени, когда день тратится на труды, а ночь гонитъ сонъ отъ очей. Ибо заботы о выгодѣ не даютъ мѣста сну. Посему кто обращаетъ на сіе вниманіе, тому этой рачительности какъ не признать суетою? Къ сказанному прежде Екклесіастъ присовокупляеть: и сіе же суета есть (Еккл. 2, 23).

Касается и другаго еще возраженія, а возражаемое таково: если чтó внѣ насъ, къ суетѣ причисляешь это, учитель; то несправедливо осуждаешь, какъ суетное, и то, чтó пріемлемъ въ себя самихъ. Но пища и питіе бываютъ въ насъ самихъ; значитъ подобное сему не есть чтó либо отметаемое; напротивъ того иный благодать сію назоветъ Божіимъ благодѣяніемъ. Вотъ смыслъ возраженія, самыя же реченія имѣютъ такой видъ. Нѣсть благо человѣку, говоритъ Екклесіастъ, развѣ еже ястъ и піетъ, и покажетъ души своей благо въ трудѣ своемъ: и сіе видѣхъ азъ, яко отъ руки Божія есть, яко кто ястъ и піетъ кромѣ Его (Еккл. 2, 24-25). Вотъ чтó защитникъ чревоугодія возражаетъ учителю, и наставникъ мудрости даетъ на это отвѣтъ человѣку благу (Еккл. 2, 26). (Прибавленіе слова: благій, безъ сомнѣнія, указываетъ на отличіе, такъ что разумѣемое подъ именемъ благости дѣлается явнымъ изъ противоположнаго.) Посему человѣку, а не скоту, не такому человѣку, который смотритъ себѣ на чрево, и вмѣсто разсудка имѣетъ гортань, но благу, живущему по образу единаго Благаго. Не то наслажденіе узаконилъ Богъ, которому радо естество скотское, но въ замѣнъ пищи даде ему мудрость, разумъ и веселіе. И дары благости увеличитъ ли кто яствами чрева? Не о хлѣбѣ единомъ живъ будетъ человѣкъ (Матѳ. 4, 4) — вотъ слово истиннаго Слова. Не хлѣбомъ питается добродѣтель, не мясами укрѣпляется и тучнѣетъ сила души; другими явствами питается и приводится въ мужество высокая жизнь. Пища благаго есть цѣломудріе, хлѣбъ — мудрость, приправа — справедливость, питіе — безстрастіе, удовольствіе не какое либо тѣлесное сношеніе съ тѣмъ, чтó пріятно, но то, чтó и по имени и на дѣлѣ есть веселіе (εὐϕροσήνη). Потому Екклесіастъ и наименовалъ симъ словомъ происходящее въ душѣ расположеніе къ прекрасному, что такое состояніе бываеть слѣдствіемъ благоразумія (ἐϰ τοῦ εὐϕρονεῖν). Посему надлежитъ дознать изъ сего то же, чтó слышимъ и у Апостола: нѣсть Царствіе Божіе брашно и питіе, но правда, и безстрастіе, и блаженство (Рим. 14, 17). А чего домогаются люди для тѣлеснаго наслажденія, то возбуждаетъ рачительность грѣшниковъ, и есть попеченіе души, увлекаемой отъ горняго къ земному, у которой все продолженіе пребыванія въ сей жизни тратится на то, чтобы тщательно прилагати и собирати. Посему, кто предъ лицемъ Божіимъ призваетъ сіе за благо, тотъ самъ не знаетъ, что благое поставляетъ онъ въ суетномъ. Это сказалъ я собственными своими словами, но мысль сію запечатлѣетъ присовокупленіе Божіихъ словесъ. Ибо Екклесіастъ продолжаетъ: грѣшнику даде попеченіе еже прлагати и собирати, во еже дати благому предъ лицемъ Божіимъ: яко и сіе суета и произволеніе духа (Еккл. 2, 26). Посему, чтó въ настоящемъ ученіи дознали мы при семъ взаимномъ сличеніи хорошаго и худаго, то да будетъ намъ пособіемъ къ избѣжанію того, чтó осуждается, и напутіемъ къ преспѣянію въ лучшемъ.

Примѣчаніе:
[1] Въ Писаніи, а выше и у Григорія Нисскаго читается здѣсь γίνεται, а не γινόσϰει.

Печатается по изданію: Творенія святаго Григорія Нисскаго. Часть вторая. — М.: Типографія В. Готье, 1861. — С. 274-293. (Творенія святыхъ отцевъ въ русскомъ переводѣ, издаваемыя при Московской Духовной Академіи, томъ 38.)

Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0