Святоотеческое наследие
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Святоотеческое наслѣдiе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Святые по вѣкамъ

Изслѣдованiя
-
I-III вѣкъ
-
IV вѣкъ
-
V вѣкъ
-
VI-X вѣкъ
-
XI-XV вѣкъ
-
Послѣ XV вѣка
-
Acta martyrum

Святые по алфавиту

Указатель
-
Свт. Іоаннъ Златоустъ
А | В | Г | Д | Е
-
З | И | І | К | Л
-
М | Н | О | П | Р
-
С | Т | Ф | Х | Э
-
Ю | Ѳ
Сборники

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - вторникъ, 24 октября 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 14.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

IV ВѢКЪ

Свт. Григорій Нисскій († ок. 394 г.)
ТОЧНОЕ ИСТОЛКОВАНІЕ ЕККЛЕСІАСТА СОЛОМОНОВА.

Бесѣда 7.

Время разметати каменіе, и время собирати каменіе (Еккл. 3, 5). Тѣмъ самымъ, что показалъ этотъ чиноначальникъ церковной силы, увеличилъ онъ силы слушающихъ, такъ что могутъ они и низлагать сопротивляющихся и приготовлять запасы къ низложенію. Ибо то, чему научились мы прежде, когда дознали пользу во всемъ соображаться съ мѣрою, какой требуетъ время, и признакомъ прекрасваго полагать во всемъ благовременность, приводитъ насъ въ эту возможность какъ бы представлять себѣ у души нашей какую-то мышцу, которою бросаетъ она въ цѣль убійственные для врага камни, и въ какого непріятеля ни были бы они брошены, снова возвращаетъ ихъ себѣ, чтобы имиже всегда поражать сопротивника.

Обращающіе вниманіе только на букву и останавливающіеся на томъ смыслѣ сказаннаго, какой представляется съ перваго взгляда, къ настоящимъ реченіямъ примѣняютъ законъ Моисеевъ, потому что законъ повелѣваеть бросать камни въ тѣхъ, которые окажутся въ чемъ либо преступниками закона. Такъ дознаемъ изъ самой исторіи о согрѣшившихъ противъ субботы, о похитившихъ священныя вещи и о другихъ прегрѣшеніяхъ, за которыя наказаніемъ законъ опредѣлилъ побіеніе камнями. И если бы Екклесіасть призналъ благовременнымъ собирать камни, хотя о семъ никакой законъ не даетъ повелѣній, и на подобное сему никакое историческое событіе не указываетъ, согласился бы и я съ объясняющими изреченіе сіе закономъ, а именно, что тогда подлинное время бросать камни, когда кто нарушитъ субботу, или похититъ чтó либо изъ принесеннаго въ даръ Богу. Теперь же это прибавленіе, что камни снова должно собирать, чего никакимъ закономъ не опредѣляется, приводигь насъ къ другому разумѣнію. Постараемся дознать, какой это родъ камней, которымъ послѣ того, какъ брошены, снова надлежитъ содѣлываться достояніемъ бросившаго. Ибо Екклесіастъ учитъ насъ, что, когда бросимъ камни во время, во время опять и соберемъ ихъ.

Посему, мнѣ кажется, что и законъ, если разумѣть его по первому представившемуся понятію, берется не очень высоко. Ибо чтó великаго и боголѣпнаго оказывается въ буквальномъ разумѣніи написаннаго? Если пойманъ человѣкъ, собирающій дрова въ субботу, должно ли за это побивать его камнями, когда въ этомъ проступкѣ не видно никакой неправды? Ибо какую сдѣлалъ неправду, кто нѣсколько сухихъ сучьевъ, здѣсь и тамъ разбросанныхъ по пустынѣ, собралъ, чтобы поддержать ими огонь? Не обвиняется онъ за присвоеніе себѣ чужаго, почему казалось бы справедливымъ понести ему наказаніе за обиду; напротивъ того принадлежащее всѣмъ вообще для него дѣлается причиною, что мещутъ въ него камни. Но онъ осуждается какъ злодѣй за то, что сдѣлалъ это въ субботу. Кому не извѣстно, что каждое дѣло, худо ли оно, или не таково, оцѣнивается по собственному его свойству; время же, въ которое совершается дѣйствіе, разсматривается отдѣльно отъ свойства того, чтó сдѣлано? Ибо временное продолженіе чтó имѣетъ общаго съ совершаемымъ по нашему произволенію? Если кто спроситъ насъ: чтó такое день? безъ сомнѣнія отвѣтимъ: время, когда солнце надъ землею, и мѣрою его положимъ утро и вечеръ. Такое же понятіе дня приличествовать будетъ не одному только какому либо дню изъ обращающихся въ седмидневномъ кругѣ времени; напротивъ того сіе же понятіе принадлежитъ и первому, и второму дню, даже до седьмаго, и день субботній, поколику онъ день, не отличается отъ прочихъ. А если кто станетъ довѣдываться о значеніи грѣха, о томъ, чего не должно дѣлать ближнему, конечно отвѣтимъ, напримѣръ; такъ: не прелюбы сотвори: не убій: не укради (Исх. 20, 13-15) и прочее. Родовый законъ сихъ заповѣдей, заключающій въ себѣ каждую изъ нихъ, состоитъ въ томъ, чтобы любить ближняго, какъ себя самаго. Это равно и во всякій день, если исполняется, безъ сомнѣнія, прекрасно, а если нарушается, признается противоположнымъ прекрасному. И если чтó сего дня признано худымъ дѣломъ, будетъ ли это преступленіе — убійство, или другое чтó изъ запрещеннаго, никто на слѣдующій день того же самаго не почтетъ хорошимъ. Поэтому, если худое всегда таково, въ какое бы время ни отважился кто на сіе: то и неподлежащее отвѣтственности несдѣлается подлежащимъ отъ времени. Поэтому, если наканунѣ субботы собирать дрова и зажигать костеръ не есть неправда, и не подвергается это наказанію; то почему тоже самое въ слѣдующій день дѣлается преступленіемъ?

Но знаю субботу — день покоя, знаю законъ о недѣланіи, который, несвязавъ въ человѣкѣ естественной его дѣятельности, повелѣваетъ быть безъ дѣла, если только повелѣваетъ и невозможное, заповѣдуя ничего не дѣлать намъ, у которыхъ, кромѣ другихъ дѣлъ, и самый образъ жизни есть дѣло: таковы: зрѣніе очей, естественная дѣятельность слуха, обоняніе ноздрей, вдыханіе воздуха устами, слово слагаемое языкомъ, приготовленіе пищи зубами, вареніе ея во внутренностяхъ, движеніе съ помощію ногъ, совершеніе руками всего, чтó обыкновевно дѣлаютъ у насъ сіи члены. Поэтому, возможно ли пробыть непреложнымъ закону о недѣланіи, когда естество не допускаеть бездѣйствія? Какъ убѣжду ничего не видѣть въ субботу тотъ глазъ, у котораго естественное свойство — непремѣнно на что нибудь смотрѣть? Какъ удержу дѣятельность слуха? Чѣмъ убѣдится у меня обоняніе, отлагать на субботу воспріимчивое ощущеніе испареній? Какъ внутренности, порабощаясь закону, не будутъ дѣйствовать имъ особенно принадлежащею дѣятельностію, оставлять въ тѣлѣ пищу непереваренною, чтобы только показать, что естество пребываетъ празднымъ въ субботу? Если же прочія части тѣла нашего не могутъ принять закона о бездѣйствіи; потому что бездѣйственное вовсе не будетъ причастно и жизни: то, безъ сомнѣнія, невозможно не нарушнть субботы, хотя бы оставались рука или нога не подвижными, въ томъ же видѣ и на томъ же мѣстѣ. Посему, такъ какъ законъ положенъ не одному члену, но цѣлому человѣку, то навѣрно не сохранимъ мы закона, не дѣйствуя членомъ, если будемъ нарушать постановленное, согласно съ естествомъ дѣйствуя прочими чувствилищами. Но законъ отъ Бога; а все заповѣданное Богомъ не таково, чтобы противорѣчить естеству, или оказываться невходящимъ въ законъ о добродѣтели; несогласное же съ разумомъ бездѣйствіе не есть добродѣтель; посему надлежитъ разыскать, чего требуетъ заповѣдь о субботнемъ бездѣйствіи.

Итакъ утверждаю, что всего законоположенія, какъ даннаго Богомъ, цѣль одна, принявшихъ законъ соблюсти чистыми отъ дѣланія порока, и весь законъ, возбраняя запрещенное, повелѣваетъ субботствовать отъ дѣлъ лукавыхъ. И скрижали, и левитское соблюденіе, и строгость, предписанная во Второзаконіи, требуютъ отъ насъ быть праздными и бездѣйственными въ томъ, дѣланіе чего есть порокъ. Посему, если кто принимаетъ законъ въ томъ смыслѣ, что человѣку должно быть празднымъ отъ порока, то согласенъ и я, что мудрый Екклесіастъ опредѣляетъ время, — бросать камни въ собирающаго себѣ дрова, чѣмъ возбраняется собираніе сухихъ сучьевъ порока, собираемыхъ въ пищу огню. Если же останется голый буквальный смыслъ; то не вижу, почему законъ признавать боголѣпнымъ.

Посему должно уразумѣть, какіе это камни, бросаемые въ такого человѣка, чтобы раченіе его о собираніи сучьевъ не достигло своего конца. Если же это дрова, которыми возженъ будетъ огонь собирающему (а конечно не неявно сіе для того, кто какъ либо вводитъ таинственный смыслъ; ибо Апостолъ дровами, тростіемъ и сѣномъ прекрасно называетъ дурное зданіе (1 Кор. 3, 12), потому что таковыя зданія во время суда дѣлаются огнемъ, и плевы, говоритъ евангельское слово, уготовляются огню (Матѳ. 3, 12) и о безплодной вѣтви данъ приговоръ, что она пригодна только для огня (Іоан. 15, 6)): то явно будетъ, что дрова, собираемыя на уготовленіе огня суть суетныя предначинанія жизни; а во время побиваемый камнями, какъ пойметъ иный, не погрѣшая противъ надлежащаго смысла, есть клонящійся къ худому помыслъ. Безъ сомнѣнія же надлежитъ разумѣть, что убійственные для порока помыслы суть тѣ мѣтко бросаемые изъ пращи Екклесіастовой камни, которые всегда надобно и бросать и собирать. Бросать къ низложенію того, чтó высится противъ нашей жизни; а собирать, чтобы лоно души всегда было полно таковыхъ заготовленій, и имѣть намъ подъ руками, чтó бросить во врага, если когда противъ насъ иначе измыслитъ кознь.

Посему откуда же соберемъ камни, чтобы заметать ими врага? Слышалъ я пророчество, которое говорить: каменіе свято валяется на земли (Зах. 9, 16). А это — словеса, сходящія къ намъ отъ богодухновеннаго Писанія; ихъ надлежитъ собирать въ лоно души, чтобы вовремя воспользоваться ими противъ огорчающихъ насъ; метаніе ихъ такъ прекрасно, что и врага они убиваютъ, и не отдаляются отъ руки мещущаго. Ибо кто камнемъ цѣломудрія мещетъ въ невоздержный помыслъ, въ удовольствіяхъ собирающій дрова въ пищу огню, тотъ и помыслъ побораетъ симъ метаніемъ, и оружіе всегда носить въ рукѣ. Такъ и правда дѣлается камнемъ для неправды, и ее убиваетъ, и хранится въ лонѣ поразившаго. Такимъ же образомъ все разумѣемое лучшимъ бываетъ убійственно для понимаемаго, какъ худшее, и не отдаляется отъ преуспѣвающаго въ добродѣтели.

Такъ по нашему разсужденію, надлежитъ во время бросать камни и во время собирать камни, чтобы совершались всегда добрыя метанія къ истребленію худшаго, и никогда не оскудѣвало у насъ обиліе таковыхъ оружій. Далѣе же за симъ въ связи рѣчи предлагаемая мысль опредѣляетъ время и неблаговременность какого-то обыманія, и буквально читается такъ:

Время обымати, и время удалятися отъ обыманія (Еккл. 3, 5). Но сіи понятія не иначе сдѣлаются для насъ ясными, какъ по предварительномъ уразумѣніи сего чтенія изъ Писанія же, когда явно намъ будетъ, о чемъ богодухновенное слово обыкновенно употребляетъ это раченіе. А сіе великій Давидъ даетъ видѣть въ псалмахъ, гдѣ взываетъ, говоря: обыдите Сіонъ, и обымите его (Псал. 47, 13). Да и самъ этотъ Соломонъ, когда съ любовію расположеннаго къ премудрости вводитъ въ искренній съ нею союзъ, какъ говоритъ и нѣчто иное, чѣмъ производится въ насъ сближеніе съ добродѣтелію, такъ присовокупляетъ и слѣдующее: почти ю, да тя объиметъ (Прит. 4, 8). Посему, если Давидъ повелѣваетъ вамъ объять Сіонъ, а Соломонъ сказалъ, что почтившіе премудрость объемлются ею: то не погрѣшимъ противъ надлежащаго разумѣнія, дознавъ то самое, обыманіе чего благовременно. Сіонъ есть гора возвышающаяся надъ іерусалимскою крѣпостію. Поэтому совѣтующій тебѣ обнять его, повелѣваетъ быть приверженнымъ къ высокой жизни, чтобы достигнуть самой твердыни добродѣтелей, которую Давидъ загадочно означилъ именемъ Сіона. А уготовляющійся сожительствовать съ премудростію возвѣщаетъ тебѣ о томъ объятіи, какое у нихъ послѣдуетъ. Итакъ время объимати Сіонъ, и время быть объятымъ премудростію, такъ какъ именемъ Сіона указуется высота жизни; а премудрость означаетъ собою всякую въ частности добродѣтель. Посему, если изъ сказаннаго узнали мы благовременность объятія, то изъ сего же самаго научились, съ кѣмъ разлученіе полезнѣе союза. Ибо сказано:

Время удалятися отъ объиманія. Кто освоился съ добродѣтелію, тотъ чуждается сношенія съ порокомъ. Ибо кое общеніе свѣту ко тмѣ, или Христови съ веліаромъ? (2 Кор. 6, 14-15) или какъ возможно тому, кто служитъ двоимъ противоположнымъ между собою господамъ, содѣлаться угоднымъ для обоихъ? Ибо любовь одного производитъ ненависть въ другомъ. Посему, когда чувство любви имѣетъ хорошее послѣдствіе, а это есть благовременность; тогда дѣйствительно послѣдуетъ отчужденіе отъ противоположнаго. Если истинно возлюбилъ ты цѣломудріе, то возненавидишь противоположное. Если съ любовію взираешь на чистоту; то явно, что возгнушался ты зловоніемъ грязи. Если привязанъ къ доброму, то непремѣнно сталъ далекъ отъ привязанности къ худому.

А если кто значеніе обыманія перенесетъ на любовь къ богатству, то Екклесіастово слово показываетъ, какое богатство обымать — доброе дѣло, и объятія какихъ стяжаній надлежитъ удаляться. Знаю вожделѣнное сокровище, сокровеное на селѣ (Матѳ. 13, 44), не всѣмъ видимое. Знаю еще богатство презрѣнное, не уповаемое только, но видимое уже очами. Сему научаетъ апостольское слово, говоря: не смотряющихъ намъ видимыхъ, но невидимыхъ: видимая бо, временна: невидимая же, вѣчна (2 Кор. 4, 18). Если поняли мы это, съ помощію сего поймемъ и продолженіе слова.

Екклесіастъ говоритъ: время искати, и время погубляти (Еккл. 3, 6). Ибо кто уразумѣлъ изъ изслѣдованнаго, отъ обыманія чего надлежитъ удаляться, и съ чѣмъ входить въ связи, тотъ будетъ знать, чего надлежитъ искать, и потеря чего прибыточна. Ибо сказано: время искати, и время погубляти. Посему, чего надобно мнѣ искать, чтобы получить приличное времени? Но чего должно искать, показываетъ пророчество, говоря: взыщите Господа, и утверждитеся (Псал. 104, 4); и еще: взыщите Господа, и внегда обрѣсти Того, призовите (Ис. 55, 6); и: да возвеселится сердце ищущихъ Господа (Псал. 104, 3). Посему позналъ я изъ сказаннаго то, чтó надлежитъ искать, и чего нахожденіе само есть всегдашнее исканіе. Ибо не иное чтó значитъ искать сіе, и не иное — находить; но выгода обрѣтенія есть самое исканіе. Угодно ли дознать тебѣ и благовременность? Когда время искать Господа? Отвѣчу кратко: цѣлую жизнь. Ибо объ этомъ одномъ благовременно имѣть раченіе при всякомъ другомъ раченіи. Не въ установленные какіе либо дни и не въ опредѣленное на сіе время взыскать Господа благо есть; напротивъ того никогда не прекращать сего вовсе ищущему — вотъ истинная благовременность. Очи мои, говоритъ Пророкъ, выну ко Господу (Псал. 24, 15). Видишь, съ какимъ прилежаніемъ око изслѣдываетъ искомое, не давая себѣ никакого отдохновенія, никакой перемежки въ наблюденіи искомаго. Ибо присовокупленіемъ слова: выну показалъ всегдашнее продолженіе и непрерывность раченія.

Также уразумѣемъ и время погубляти, признавая для себя выгодою губить то, присутствіе чего дѣлается вредомъ имѣющему. Худое стяжаніе — сребролюбіе, поэтому погубимъ его; худой запасъ — злопамятство, поэтому отбросимъ его; пагубное пріобрѣтеніе — невоздержное похотѣніе, имъ-то болѣе, нежели чѣмъ другимъ, обнищаемъ, чтобы такою нищетою пріобрѣсти себѣ Царство: ибо блажени нищіи духомъ (Матѳ. 5, 3), то есть, обѣднявшіе такимъ богатствомъ. И всѣ другія діавольскія драгоцѣнности блаженнѣе человѣку даже и въ началѣ не пріобрѣтать, чтобы содѣлаться вовсе нестяжателями оскверняющаго; а не менѣе прекрасно и тому, кто прежде имѣлъ у себя это лукавое стяжаніе, губить и въ ничто обращать таковыя имущества. Но вовсе не имѣть когда либо участія въ подобномъ выше того, что совмѣстно съ естествомъ человѣческимъ; а уничтожить получивъ — на сіе достанетъ крѣпости и человѣческихъ силъ. Посему не имѣть никакихъ стяжаній противника принадлежитъ единому Господу, пріявшему на Себя однѣ съ нами немощи, кромѣ грѣха; ибо говоритъ Онъ: грядетъ сего міра князь, и во Мнѣ не находитъ ничего изъ принадлежащаго ему (Іоан. 14, 30). А какъ очищать себя тщательнымъ покаяніемъ, примѣры сему можно видѣть и на людяхъ, отличившихся добродѣтелію. Погубилъ Павелъ худое стяжаніе невѣрія, при помощи Сообщившаго ему благодать пророчества, и сталъ онъ исполненнымъ сокровища, котораго искалъ. Погубилъ Исаія при очищеніи Божественнымъ углемъ всякое нечистое, и слово, и помышленіе: и чрезъ это исполнился Духа Святаго. Губитъ всякій въ пріобщеніи лучшаго все признаваемое противнымъ тому. Такъ цѣломудренный губитъ непотребство, правдивый неправду; скромный — гордыню, доброжелательный — ненависть, исполненный любви — вражду. Какъ въ Евангеліи слѣпой нашелъ, чего не имѣлъ, погубивъ, чтó имѣлъ; ибо по отъятіи слѣпоты вошелъ вмѣсто ея лучь свѣта, — и на прокаженнаго, по уничтоженіи болѣзни, нисходитъ благодать здравія, и возставляемыхъ отъ смерти въ присутствіи жизни оставляетъ мертвость: такъ и въ предстоящемъ намъ любомудріи невозможно пріобрѣсти чтó либо высокое не погубившимъ раченія о земномъ и низкомъ. Ибо нахожденіемъ послѣдняго губится для насъ болѣе предпочтительное; и обратно потеря сего содѣлается причиною обрѣтенія драгоцѣннаго. Сему научаемся мы Господнимъ Словомъ: обрѣтый душу свою погубитъ ю (Матѳ. 10, 39). Ибо то самое, что душа бываетъ обрѣтена въ вожделѣваемомъ по веществу, дѣлается причиною не обрѣтенія ея въ благахъ истинныхъ. И наоборотъ лишеніе и гибель перваго дѣлается пріобрѣтеніемъ уповаемаго. Кая бо польза человѣку, аще міръ весь пріобрящетъ, душу же свою отщетитъ (Матѳ. 16, 26)? Время, сказано, искати, и время погубляти. Посему, если узыали мы, какая выгода въ томъ искомомъ, которое обрѣтается потерею пріобрѣтеннаго худо: то перваго взыщемъ, а послѣдяее погубимъ. Взыщемъ прекраснаго, а погубимъ худое. Но прекрасно и близко къ разсмотрѣнному и то, чтó читается въ связи съ написаннымъ.

Екклесіастъ говоритъ: время хранити, и время отрѣяти (Еккл. 3, 6). Чтó же хранити? Очевидно найденное нами въ слѣдствіе исканія. Что отрѣяти? Безъ сомнѣнія то, потеря чего признана полезною. Родилась у тебя правая мысль, пришло тебѣ желаніе видѣть Бога; возжада душа твоя къ Богу крѣпкому живому (Псал. 41, 3); родилось въ тебѣ сильное желаніе быть во дворахъ Господнихъ; а дворы Господни, по моему разсужденію, суть добродѣтели, съ которыми водворяется Слово, и всякій послѣдующій Слову; храни это, чтобы не расточилось у тебя богатство чистыхъ стяжаній ума. Вкрадывается какой противный помыслъ, подобно скрытному какому татю истребляющему частыя помышленія; изринутъ и изгнанъ быть долженъ онъ изъ ума. Ибо по удаленіи его въ безопасности сохранится у насъ сокровище благъ. Если же вредоносный не изринутъ, то никакой не будетъ выгоды отъ пріобрѣтенія; потому что богатство утечетъ по злоумышленію подкапывающихъ стѣны.

Итакъ, поелику извѣдали мы время исканія, а всякій ищущій находитъ: то, чтобы найденное оставалось при насъ, приставимъ къ сокровищу какую либо бдительную стражу. Сказано: всяцѣмъ храненіемъ блюди твое сердце (Прит. 4, 23), послѣ того, какъ нашелъ, храня найденную благодать. Напримѣръ, приступивъ съ вѣрою, обрѣлъ ты чистоту въ купѣли. Но больше труда — сохранить, что пріялъ, нежели найдти, чего не имѣлъ. Потому, какъ, по сказанному нами, благовременность исканія не опредѣляется какимъ либо временемъ, но вся жизнь есть единое время для добраго сего исканія: такъ утверждаемъ, что и время храненія измѣряется всею жизнію, предлагая и теперь тоже пророческое слово, которое говоритъ: очи мои выну ко Господу, яко Той исторгнетъ отъ сѣти нозѣ мои (Псал. 24, 15). Въ томъ и безопасность къ храненію добраго нашего стяжанія, чтобы хранителемъ нашихъ стяжаній содѣлался Богъ. Ибо когда очи мои будутъ выну ко Господу, тогда недѣйственнымъ останутся сѣти сопротивника, которыми онъ строитъ козни тому, что въ душѣ драгоцѣннаго. Сказано: не даждь во смятеніе ноги твоея, и не воздремлетъ храняй тя (Псал. 120, 3). Итакъ настоящее изреченіе состоитъ въ связи съ предыдущимъ словомъ; то повелѣвало искать, чтобы найдти; а это совѣтуетъ хранить, чтобы не потерять. Способъ же хранить благо состоитъ въ томъ, чтобы отметать все признаваемое сопротивнымъ, какъ и въ осажденномъ городѣ охраненіе дѣлается болѣе надежнымъ, когда изгнаны предатели; а пока они въ городѣ, скрытые враги сіи злоумышляютъ болѣе явныхъ. Ибо сказано: время хранити, и время отрѣяти.

Дальнѣйшее послѣдованіе рѣчи возводитъ душу къ высшему нѣкоему любомудрію объ умопредставляемомъ. Ибо показываетъ, что вселенная сама въ себѣ крѣпко связана, и въ стройности умопредставляемаго нѣтъ никакого разрыва, а напротивъ того у существъ имѣется какое-то между собою единодушіе. И ничто не отдѣляется отъ взаимной связи всего; напротивъ того все пребываетъ въ бытіи; содержимое силою Сущаго. А дѣйствительно сущее есть или сама благость, или другое имя, если кто кромѣ сего примыслитъ какое либо въ означеніе нетлѣннаго Естества. Да и какъ кто либо найдетъ Ему имя, еже, по выраженію божественнаго Апостола, паче всякаго имени (Флп. 2, 9)? Впрочемъ, какое ни найдено было бы имя въ означеніе неизглаголаннаго могущества и естества; означаемое непремѣнно есть благо. — Итакъ сіе-то благо, или что-то превысшее блага, и само дѣйствительно существуетъ, и отъ себя дало и даетъ существамъ силу и придти въ бытіе, и пребывать въ бытіи. А все, представляемое внѣ Его, есть несущественность. Ибо чтó внѣ сущаго, то не въ бытіи. Посему такъ какъ зло представляется чѣмъ-то противоположнымъ любви: а Богъ есть всесовершенная добродѣтель; то внѣ Бога зло, котораго свойство состоитъ не въ томъ, что оно въ бытіи, но въ томъ, что оно не въ добрѣ. По нашему положенію слово: зло есть наименовавіе того, чтó внѣ понятія о добрѣ. Зло представляется столько же противоположнымъ добру, сколько несуществующее противоположно существующему. Итакъ, поелику мы по свободному устремлешю отпали отъ добра, то, какъ о тѣхъ, которые не во свѣтѣ, говорится, что видятъ тму (ибо ничего невидѣть значитъ видѣть тму); такъ и въ насъ, отпадшихъ отъ добра, осуществилось тогда неосуществленное естество зла, и дотолѣ пребудетъ, пока мы внѣ добра. Если же свободное движеніе нашей воли прерветъ сношеніе съ несущественнымъ и сблизится съ Сущимъ, то и сіе, чтó теперь во мнѣ, не имѣя болѣе бытія, вовсе не будетъ имѣть и того, чтобы оставаться во мнѣ; потому что зло, внѣ произволенія взятое, само по себѣ не существуетъ. А я, обратившись и прилѣпившись къ истинно Сущему, и пребываю въ Сущемъ, который и всегда былъ, и на всегда пребудетъ, и нынѣ есть.

Сіи мысли, кажется мнѣ, внушаются сказаннымъ: время раздрати, и время сшити (Еккл. 3, 7), а именно, чтобы мы, отторгшись отъ того, съ чѣмъ на зло себѣ сроднились, прилѣпились къ тому, единеніе съ чѣмъ для насъ благо. Ибо сказано: мнѣ прилѣплятися Богови благо есть, полагати на Господа упованіе мое (Псал. 72, 28). Иный можетъ сказать, что совѣтъ сей полезенъ и для многаго инаго; напримѣръ: измите злаго отъ васъ самѣхъ (1 Кор. 5, 13). Сіе повелѣваетъ божественный Апостолъ объ осужденномъ за беззаконное смѣшеніе, приказывая отторгнуть его отъ общей полноты Церкви, чтобы и малъ квасъ, какъ говоритъ онъ, порока въ осужденномъ не содѣлалъ безполезнымъ все смѣшеніе церковной молитвы (1 Кор. 5, 6).

Отторгнутаго же за грѣхъ снова сшиваетъ Апостолъ покаяніемъ, говоря: да не многою скорбію пожренъ будетъ (2 Кор. 2, 7). Такъ благовременно умѣлъ онъ и отдрать загрязненную часть церковной ризы, и снова пришить благовременно, когда стала омыта отъ скверны покаяніемъ. Можно видѣть и многое сему подобное, чтó, какъ, по сказаніямъ, у древнихъ, такъ и въ наше время, совершалось и совершается въ церквахъ домостроительственно. Ибо знаете, съ кѣмъ у насъ прервано единеніе, и съ кѣмъ мы всегда какъ бы сшиты. Отторгшись отъ ереси, во всякое время привязаны мы къ благочестію, и тогда видя хитонъ Церкви нераздраннымъ, когда отторгся кто отъ общенія въ ересь. Но согласно ли съ взглядомъ прежде нами изслѣдованнымъ любомудрствуетъ Писаніе о существахъ, или въ этомъ совѣтѣ научаетъ оно чему либо подобному; во всякомъ случаѣ изреченіе сіе содержитъ въ себѣ полезное и ко многому прилагаемое правило, во время отрывая отъ того, съ чѣмъ быть въ связи худо, и во время привязуя опять къ тому, съ чѣмъ единеніе полезно.

Но мы перейдемъ къ послѣдующему въ словѣ, чѣмъ по высшему любомудрію разсмотрѣнное слово болѣе, кажется мнѣ, имѣетъ близости съ послѣднимъ изреченіемъ. Ибо напередъ указало время молчати, а по молчаніи дало время глаголати (Еккл. 3, 7). Посему, когда и о чемъ лучше молчать? Иный скажетъ, что объ относящемся къ нраву часто молчаніе приличнѣе слова, какъ, напримѣръ Павелъ различаетъ благовременность молчанія и слова, иногда узаконяя молчать, а иногда совѣтуя говорить. Всяко слово гнило да не исходитъ изъ устъ вашихъ — вотъ законъ молчанія; но точію еже если благо къ созданію вѣры, да дастъ благодать слышащимъ (Ефес. 4, 29) — вотъ время говорить. Жены въ церквахъ да молчатъ (1 Кор. 14, 34). Апостолъ опять опредѣлилъ время молчанію. Аще же чесому, чего не знаютъ, научитися хотятъ, въ дому своихъ мужей да вопрошаютъ (1 Кор. 14, 35); опять указалъ благовременность слова. Не лжите другъ на друга (Кол. 3, 9); вотъ благовременность молчанія. Глаголите кійждо искреннему своему истину (Ефес. 4, 25), — снова дозволеніе говорить. Много подобнаго сему можно сказать и изъ ветхаго писанія. Внегда востати грѣшному предо мною, онѣмѣхъ и смирихся, и умолчахъ отъ благъ (Псал. 38, 2-3): яко глухъ не слышахъ, и яко нѣмъ не отверзаяй устъ своихъ (Псал. 37, 14). Безгласнымъ дѣлается, кто пребываетъ неподвижнымть къ воздаянію за зло; а для чего надлежить употребить слово, отверзаетъ уста въ притчахъ, провѣщаваетъ гананія (Псал. 77, 2), исполняетъ уста хваленія (Псал. 70, 8), дѣлаетъ языкъ тростію (Псал. 44, 2).

Но когда въ Писаніи тысячи примѣровъ, какая нужда утончаться въ словѣ о томъ, чтó всѣми признано? А чтó пришло мнѣ на мысль прежде сего, именно же, что благовременность молчати и глаголати согласуется съ предложеннымъ умозрѣніемъ о раздрати и сшити, намѣреваюсь это же, повторивъ снова, сказать въ немногихъ словахъ. Ибо тамъ слово, отторгнувъ душу привязанную на зло себѣ къ противнику, привело въ единеніе съ истинно сущимъ, прилѣпивъ ее къ тому, чтó выше слова, какъ предварительно о семъ была рѣчь: а здѣсь, поэтому же, кажется мнѣ, напередъ повелѣно молчать, именно же, потому что, чего отторгшаяся отъ зла душа непрестанно ищетъ, и съ чѣмъ, обрѣтши это, желаетъ быть сошвенною, то, превосходя всякое понятіе и наименованіе, выше всякаго къ истолкованію служащаго слова. И упорно старающійся вмѣстить это въ значеніе слова, самъ того ее примѣчая, погрѣшаетъ противъ Божества. Ибо о чемъ вѣруемъ, что все превышаетъ, то, конечно, выше и слова. А кто предпріемлетъ неопредѣлимое объять словомъ, тотъ не соглашается ли уже, что превыше всего вводимое имъ вмѣсто всепревышающаго, потому что собственное слово свое почитаетъ чѣмъ-то сему подобнымъ и столько же великимъ, поколику и въ какой мѣрѣ вмѣстило сіе слово, не зная, что боголѣпное понятіе объ истинно-сущемъ сохраняется только при увѣренности, что Божество превыше вѣдѣнія? Посему все сущее въ твари взираетъ на то, чтó сродно съ нимъ по естеству: и нѣтъ существа между тварями, которое бы пребывало въ бытіи, изшедши изъ себя самаго. Нѣтъ ни огня въ водѣ, ни въ огнѣ воды, ни суши въ глубинѣ, ни влажности въ сушѣ, ни въ воздухѣ землянаго, ни въ землѣ также воздушнаго: напротивъ того каждое существо, оставаясь въ собственныхъ своихъ естественныхъ предѣлахъ, дотолѣ и существуетъ, пока пребываетъ внутри собственныхъ своихъ предѣловъ. Если же чтó станетъ внѣ самого себя, то оно будетъ и внѣ бытія. И какъ сила чувствилищъ, оставаясь при естественныхъ дѣятельностяхъ, не можетъ перейдти въ дѣятельность чего либо ближайшаго; глазъ не дѣйствуетъ, какъ слухъ, слухъ не имѣетъ вкуса, осязаніе не бесѣдуетъ, языкъ не производитъ того, чтó дѣлаютъ зрѣніе и слухъ: но каждое чувство имѣетъ предѣломъ собственной своей силы свою естественную дѣятельность: такъ и всякая тварь не можетъ обширностію своего воззрѣнія выдти изъ самой себя, но всегда въ себѣ пребываеть, и на чтó ни смотритъ, видитъ себя, хотя и думаетъ, будто бы видитъ нѣчто высшее себя, однакоже не имѣетъ по естеству и способности смотрѣть внѣ себя. Такъ напримѣръ при обозрѣніи существъ усиливается отрѣшиться отъ представленія пространства, но не отрѣшается. Ибо со всякимъ вновь обрѣтаемымъ представленіемъ непремѣнно вмѣстѣ усматриваетъ и пространство, объемлемое существенностію представляемаго умомъ. Пространство же есть не иное что, какъ тварь. А то благо, котораго искать, и которое сохранить научились мы, будучи выше твари, выше и постиженія. Ибо наша мысль, совершая путь по пространственному протяженію, какъ постигнетъ непространственное естество, всегда чрезъ разложеніе времени извѣдывая, что изъ находимаго его старше? Хотя своею любознательностію протекаетъ она все познаваемое, однакоже не находитъ никакого способа перейдти представленіе вѣчности, чтобы поставить себя внѣ, стать выше, и существа прежде всего созерцаемаго, и самой вѣчности. Но, какъ бы нашедши себя на нѣкоей вершинѣ горы, предположи, что это какая-то скала, гладкая и круглая, внизу по наружности красная, простирающаяся въ безпредѣльную даль, а въ верху подъемлющаяся въ высоту утесомъ, который нависшимъ челомъ падаетъ въ какую-то обширную пропасть. Посему, что естественно терпѣть касающемуся краемъ ноги этого клонящагося въ пропасть утеса, и ненаходящему ни опоры ногѣ, ни поддержки рукѣ, — это же, по моему мнѣнію, терпитъ и душа, прошедшая то, чтó проходимо въ протяженномъ, когда взыскуетъ естества предвѣчнаго и непротяженнаго; не находя, за чтó взяться, ни мѣста, ни времени, ни мѣры, ни чего либо другаго сему подобнаго, къ чему доступъ возможенъ для нашего разумѣнія, но повсюду скользя при соприкосновеніи съ неудержимымъ, приходитъ она въ круженіе и смущеніе, и снова обращаетея къ сродному, возлюбивъ такую только мѣру познанія о Превысшемъ, при какой можно убѣдиться, что Оно есть нѣчто иное съ естествомъ вещей познаваемыхъ. Посему, когда слово приходитъ къ тому, чтó выше слова, тогда настаетъ время молчать, и неизъяснимое чудо оной неизглаголанной силы содержать въ тайнѣ сознанія, зная, что и великіе мужи глаголали о дѣлахъ Божіихъ, а не о Богѣ, говоря: кто возглаголетъ силы Господни (Псал. 105, 2)? и: повѣмъ вся дѣла твоя (Псал. 9, 1); и еще: родъ и родъ восхвалятъ дѣла Твоя (Псал. 144, 4). Дѣла глаголютъ, и о дѣлахъ возвѣщаютъ, и убѣждаютъ гласно исповѣдать о томъ, чтó сдѣлано. Но когда слово о самомъ превосходящемъ всякое слово, тогда тѣмъ самымъ, чтó говорятъ, прямо узаконяютъ молчаніе. Ибо глаголютъ, что великолѣпію, славѣ, святынѣ Его нѣсть конца (Псал. 144, 3). Подлинно чудо! Почему слово убоялось приблизиться къ славѣ Божественнаго чуда, такъ что удивленіе не коснулось чудесности чего либо изъ усматриваемаго отвнѣ? Ибо не сказало, что сущности Божіей нѣсть конца, почитая весьма дерзновеннымъ составить о семъ понятіе, но только выражаетъ словомъ удивленіе усматриваемому въ словѣ великолѣпію. Пророкъ не могъ также видѣть и сущности самой славы, но изумѣвалъ, представивъ мысленно славу Его святыни. Посему сколько далекъ былъ отъ того, чтобы любопытствовать объ естествѣ, чтó оно такое, кто не имѣлъ силъ даже подивиться послѣднему изъ проявляемаго? потому что не святынѣ Его и не славѣ святыни дивился, но предположивъ удивляться только великолѣпію славы святыни, чудомъ оной приведенъ въ изнеможеніе. Ибо не объялъ мыслію конца въ возбуждающемъ удивленіе. Почему говоритъ, что славѣ, великолѣпію, святынѣ Его нѣсть конца. Итакъ, если рѣчъ о Богѣ, то, когда вопросъ о сушности, время молчать: а когда о какомъ либо благомъ дѣйствіи, вѣдѣніе о которомъ нисходитъ и до насъ, тогда время возглаголать силы, возвѣстить чудеса, повѣдать дѣла, и до сихъ предѣловъ пользоваться словомъ; а въ разсужденіи того, чтó внѣ оныхъ, не позволять твари выступать изъ своихъ предѣловъ, довольствоваться же, если познаётъ сама себя. Ибо, по моему разсужденію, если тварь не познала сама себя, не постигла, какова сущность души и естество тѣла, откуда существо, откуда рожденія одного отъ другаго, какъ несуществующее осуществляетъ, какъ существующее разрѣшается въ несуществующее; какая стройность въ мірѣ семъ изъ противоположностей, — если тварь не познала сама себя; то какъ объяснить то, чтó выше ея? Посему время молчать объ этомъ: потому что молчаніе о семъ лучше. Время же говорить о томъ, чѣмъ жизнь наша возрастаетъ въ добродѣтели, о Христѣ Іисусѣ, Господѣ нашемъ. Ему слава и держава во вѣки вѣковъ! Аминь.

Печатается по изданію: Творенія святаго Григорія Нисскаго. Часть вторая. — М.: Типографія В. Готье, 1861. — С. 310-334. (Творенія святыхъ отцевъ въ русскомъ переводѣ, издаваемыя при Московской Духовной Академіи, томъ 38.)

Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0