Святоотеческое наследие
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Святоотеческое наслѣдiе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Святые по вѣкамъ

Изслѣдованiя
-
I-III вѣкъ
-
IV вѣкъ
-
V вѣкъ
-
VI-X вѣкъ
-
XI-XV вѣкъ
-
Послѣ XV вѣка
-
Acta martyrum

Святые по алфавиту

Указатель
-
Свт. Іоаннъ Златоустъ
А | В | Г | Д | Е
-
З | И | І | К | Л
-
М | Н | О | П | Р
-
С | Т | Ф | Х | Э
-
Ю | Ѳ
Сборники

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - среда, 29 марта 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 16.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

IV ВѢКЪ

Свт. Григорій Нисскій († ок. 394 г.)
ТОЧНОЕ ИСТОЛКОВАНІЕ ЕККЛЕСІАСТА СОЛОМОНОВА.

Бесѣда 8.

Время любити, и время ненавидѣти (Еккл. 3, 8). Кто будетъ имѣть столько чистый слухъ, чтобы чисто принять слово о любви, не привнеся въ себя съ нимъ ничего изъ нечистой любви? И нашимъ, можетъ быть, ушамъ потребны персты Іисусовы, чтобы Божественнымъ прикосновеніемъ истиннаго Слова способность слуха у души нашей освобождена была отъ всякой скверны, заграждающей слухъ, и уразумѣли мы достойную похвалы любовь, вняли душею, когда время любити, и когда время ненавидѣти. Не думаю же, чтобы это было иное какое либо время, кромѣ полезнаго. Ибо, по моему разсужденію, польза того и другаго изъ сихъ расположеній показываетъ благовременность обнаруженія каждаго; такъ что, если открывающееся на дѣлѣ не служитъ къ пользѣ, то оно и неблаговременно. Прежде же всего, думаю, надлежитъ выразумѣть значеніе этихъ двухъ словъ, разумѣю, слова: любити и ненавидѣти, чтобы такимъ образомъ уразумѣть намъ въ словѣ и благовременное ихъ употребленіе.

Любовь есть внутренняя связь съ тѣмъ, что пріятно, производимая удовольствіемъ и пристрастіемъ. Ненависть есть отчужденіе отъ непріятнаго и отвращеніе отъ оскорбляющаго. То или другое изъ сихъ расположеній можно употреблять и съ пользою, и вопреки тому; и всякая добродѣтельная жизнь какъ бы отсюда ведетъ свое начало. Ибо къ чему приклонились съ любовію, съ тѣмъ освоиваемся душами: а къ чему расположены съ ненавистію, того чуждаемся. Съ хорошимъ, или съ худымъ будетъ связь души, любимое душею нѣкоторымъ образомъ срастворяется съ нею. Но что ни было бы это, какъ скоро войдетъ въ среду ненависть произведетъ разрывъ и съ хорошимъ и съ дурнымъ. Посему должно намъ смотрѣть, чтó любезно, и чтó ненавистно естеству, чтобы таковымъ расположеніемъ души пользуясь, благовременно содѣлаться по ненависти чуждыми худаго, и войдти въ единеніе съ естествомъ добра. И о, еслибы естество человѣческое прежде всего обучалось этому, разумѣю различеніе хорошаго и того, чтó нетаково! Къ нашей жизни не имѣли бы и доступа страсти, еслибы съ самаго начала распознавали мы хорошее. А теперь, цѣнителемъ хорошаго на первый разъ дѣлая неразумное чувство, возрастаемъ съ образовавшимся въ началѣ сужденіемъ о вещахъ, и потому съ трудомъ можемъ быть отвлечены отъ того; чтó признало въ насъ хорошимъ чувство, и съ чѣмъ своимъ возрастаніемъ утвердили мы себя въ добромъ сношеніи.

Хорошимъ представляется для людей, чтó глазамъ въ неодушевленномъ веществѣ, или въ одушевленныхъ зрѣлищахъ, доставляетъ нѣкоторое удовольствіе доброцвѣтностію. Для слуха прекрасно стройное пѣніе! а въ сокахъ и запахахъ опредѣляется хорошее, одно по одобренію вкуса, а другое — обонянія. Но чтó всего грубѣе и неразумнѣе, такъ это чувство осязанія, которымъ въ приговорѣ о томъ, чтó хорошо, беретъ въ естествѣ верхъ невоздержное сластолюбіе. Итакъ, поелику чувства раждаются у насъ немедленно, вмѣстѣ съ нашимъ рожденіемъ, и ими пользуемся съ первыхъ дней жизни; а у чувственности великая близость съ неразумною жизнію; потому что подобное сему усматривается и у безсловесныхъ; между тѣмъ какъ умъ, неразвертывающійся во младенчествѣ, встрѣчаетъ какъ бы препятствіе въ своей дѣятельности, и нѣкіимъ образомъ утѣсняется преобладаніемъ неразумнаго чувства; то посему самому ошибочное и погрѣшительное употребленіе исполненнаго любви расположенія дѣлается началомъ и основаніемъ порочной жизни. И какъ у насъ двойное нѣкое естество, срастворенное изъ духовнаго и чувственнаго; то въ слѣдствіе сего двойная у насъ и жизнь, совершающаяся сообразно тому и другому естеству, и именно по части чувственной тѣлесно; а по другой части безплотно. Но тѣмъ, чтó прекрасно, и тѣмъ, чтó не таково, не одно и тоже равно служитъ для того и другаго вида нашей жизни, напротивъ того для жизни духовной — духовное, а для чувственной и тѣлесной части то, чтó угодно признавать таковымъ чувству. Итакъ, поелику чувство раждается вмѣстѣ съ началомъ нашего бытія, а умъ, который можетъ раскрываться въ человѣкѣ только постепенно, ожидаетъ, когда придетъ онъ въ соразмѣрный возрастъ: то по немногу раскрывающійся умъ находится по сей причинѣ подъ владычествомъ чувства, и чтó всѣми силами непрестанно беретъ верхъ, тому привыкаетъ повиноваться, то и признавая или хорошимъ или дурнымъ, чтó, или избираетъ, или отвергаетъ чувство. Посему затруднительнымъ и безуспѣшнымъ для насъ дѣлается уразумѣніе истинно добраго; потому что бываемъ предубѣждены рѣшеніемъ чувствъ, ограничивая хорошее только тѣмъ, чтó веселитъ и услаждаетъ. Ибо какъ невозможно видѣть небесныя красоты, когда воздухъ надъ главою наполненъ туманомъ: такъ и душевное око не можетъ усматривать добродѣтели, когда при зрѣніи, какъ бы туманомъ какимъ, объято сластолюбіемъ. Посему, такъ какъ чувство имѣетъ въ виду удовольствіе, а удовольствіе препятствуетъ уму усматривать добродѣтель; то дѣлается оно началомъ порока, потому что и умъ, преобладаемый чувствомъ, подтверждаетъ неразумное сужденіе о хорошемъ; и если глазъ скажетъ, что красота состоитъ въ доброцвѣтности видимаго, соглашается съ тѣмъ и разумѣніе. А также и въ прочемъ то и признается хорошимть, чтó веселитъ чувство.

Но если бы возможно намъ было какъ либо въ началѣ имѣть истинное сужденіе о хорошемъ, и умъ самъ собою оцѣнивалъ доброе; то не рабствовали бы мы, поработившись неразумному чувству, и ставъ скотоподобными. Посему, чтобы могло быть въ насъ различаемо такое смѣшеніе, и непогрѣшительно распознавалось, чтó достолюбезно по естеству, и чтó опять противоположно сему, Екклесіастъ о томъ говоритъ теперь въ слѣдующихъ словахъ: время любити, и время ненавидѣти, чѣмъ различаетъ свойство вещей, показывая; чтó любимо, и чтó ненавидиио, можетъ быть съ пользою. Ибо юность, кипя страстями своего возраста, говоритъ: что ей время любить то, чтó любезно юности: но Екклесіастъ противорѣчитъ юности, опредѣляя иное время чистой любви: потому что погрѣшительная связь души съ тѣмъ, чтó ни съ чѣмъ несообразно, не есть и любовь. Какъ при здоровомъ состояніи нашего естества, жажда лоявляется въ тѣлѣ благовременно; а въ комъ такое расположеніе произведено угрызеніемъ особаго рода ехидны [1], о тѣхъ никто не скажетъ, что жажда дѣйствуетъ въ нихъ благовременно; потому что жажда у нихъ бываетъ не естественнымъ побужденіемъ, но недугомъ: такъ и нечистая любовь юности есть не любовь, но болѣзнь воли, производимая воспалительнымъ угрызеніемъ возраста.

Поэтому не всякая любовь благовременна, а только ощущаемая къ достойному любви. Но о семъ невозможно пріобрѣсти яснаго вѣдѣнія, если въ взглядѣ о семъ небудетъ разобрано самое понятіе любви. Итакъ изъ благъ, какія вожделѣнны людямъ, одни дѣйствительно таковы, какими и именуются, другія же имѣютъ ложное наименованіе. Все то, что невременное доставляетъ наслажденіе, и не таково, что одному кажется хорошимъ, а для другихъ бываетъ безполезно, напротивъ же того всегда всѣмъ и во всемъ, у кого бы ни находилось, служитъ благомъ, — есть истинное благо, пребывающее всегда одинаковымъ, и недопускающее примѣси чего либо худаго; и оно изслѣдывающими сіе до точности усматривается въ единомъ Божественномъ и вѣчномъ естествѣ. А все прочее, чтó хорошо для чувства, хотя кажется хорошимъ по мнимому обольщенію, но не состоитъ, и не состояло, такимъ въ естествѣ своемъ, будучи же естества текучаго и скоропреходящаго, по нѣкоему обольщенію и суетному предположенію людьми невѣжественными признается за дѣйствительно хорошее. Посему, если привязанные къ непостоянному не желаютъ всегда неизмѣннаго; то кажется, что Екклесіастъ, когда говоритъ: время любити и время ненавидѣти, какъ бы стоя на высокой нѣкоей башнѣ, такъ взываетъ человѣческому естеству: истинное благо есть нѣчто иное; оно же самое и прекрасно, и пріобщающихся его дѣлаетъ таковыми. Ибо каково по природѣ то, чего пріобщаются, въ тоже самое необходимо прелагаются и причащающіеся: такъ напримѣръ: благоухающими дѣлаются уста того, кто пріемлетъ въ уста какіе либо благоухающіе ароматы, и наоборотъ зловонны уста ядущащаго чеснокъ, или чтó другое еще болѣе зловонное. Итакъ, поелику всякая грѣховная скверна зловонна, а напротивъ того добродѣтель есть Христово благоуханіе, исполненное же любви сношеніе съ любимымъ естественно производитъ сраствореніе; то къ чему привержены мы любовію, тѣмъ и дѣлаемся, или благоуханіемъ Христовымъ, или зловоніемъ. Возлюбившій прекрасное самъ будетъ прекрасенъ; потому что благость Пребывающаго въ немъ въ себя претворяетъ пріявшаго ее. Посему-то всегда Сущій предлагаетъ намъ Себя въ снѣдь, чтобы мы, пріявъ Его въ себя, содѣлались тѣмъ же, что Онъ. Ибо говоритъ: плоть Моя истинно есть брашно, и кровь Моя истинно есть пиво (Іоан. 6, 55). Посему, кто любитъ сію Плоть, тотъ не бываетъ другомъ собственной своей плоти, и кто съ любовію расположенъ къ сей Крови, тотъ содѣлается чистымъ отъ крови чувственной. Ибо плоть Слова и кровь, какая въ этой плоти, имѣютъ въ себѣ не одинъ какой либо благодатный даръ, — но сладостны для вкушающихъ, желательны для вожделѣвающихъ, достолюбезны для любящихъ.

Если же кто обратитъ любовь къ несостоятельному; то каково оно по естеству, таковымъ же по всей необходимости сдѣлается и предающійся этому. Посему, такъ какъ въ существующемъ, иное дѣйствительно, а иное суетно, то надлежитъ узнать суетное, чтобы чрезъ противоположеніе уразумѣть намъ естество дѣйствительно сущаго. Такъ поступаютъ всѣ святые, уклонившихся отъ прямаго пути и идущихъ путемъ погрѣшительнымъ возвращая на тотъ путь, съ котораго совратились, взывая имъ издали: «бѣги пути, по которому идешь; на немъ разбойники и грабители и засады убійцъ», — чтобы вмѣстѣ и путникъ предотвратилъ опасность пагубнаго пути, и уклоненіе съ сего пути содѣлалось путеводствомъ на путь спасающій. Такъ и великій Екклесіастъ свыше взываетъ человѣческому роду, блуждающему по непроходнѣй, а не по пути, какъ говоритъ Пророкъ (Псал. 106, 40), ясно въ сказанномъ выражая слѣдующее: «для чего, люди, блуждаете въ жизни! Для чего любите суетное, привержены къ непостоянному, и привязаны своимъ расположеніемъ къ тому, чтó не имѣетъ никакой состоятельности? Есть другой путь непогрѣшительный и спасительный; его возлюбите, по нему шествуйте съ любовію; сему имя — истина, жизнь, нетлѣніе, свѣтъ и тому подобное. А тотъ путь, по которому идете, достоинъ ненависти и отвращенія; потому что лишенъ свѣта и покрыгь тмою, ведетъ къ стреининамъ, пропастямъ и мѣстамъ, гдѣ живутъ звѣри, скрываются разбойники».

Посему сказавшій: время любити, указалъ, чтó дѣйствительно заслуживаетъ дружбу и достолюбезно: и предписавшій время для ненависти научилъ, отъ чего надлежитъ имѣть отвращеніе. Посему дознавъ, чтó достолюбезно по естеству, къ сему и прилѣпимся любовію, нимало не совращаемые съ пути неумѣньемъ судить о прекрасномъ и не расточая любви на то, чтó запрещаетъ любить и великій Давидъ, говоря: сынове человѣчестіи, доколѣ тяжкосердіи? вскую любите суету, и ищете лжи (Псал. 4, 3)? Ибо одно только достолюбезно по естеству — истинно Сущее, о чемъ законоположеніе говоритъ въ десятословіи: возлюбиши Господа Бога твоего отъ всего сердца твоего, и отъ всего помышленія твоего (Втор. 6, 5). И одно также поистинѣ ненавистно, это — изобрѣтатель грѣха, врагъ нашей жизни, о которомъ законъ говоритъ: возненавидиши врага твоего (Матѳ. 5, 4-3). Любовь къ Богу содѣлывается крѣпостію любящаго; а расположенность къ пороку приноситъ погибель любящему зло. Ибо такъ говоритъ пророчество: возлюблю Тя Господи крѣпосте моя: Господь утвержденіе мое, и прибѣжище мое, и избавитель мой (Псал. 17, 2-3). О противоположномъ же говоритъ: любяй неправду, ненавидитъ свою душу. Одождитъ на грѣшники сѣти (Псал. 10, 5-6). Посему время для любви къ Богу — вся жизнь; и время для отчужденія отъ сопротивника — цѣлая жизнь. Кто хотя малую какую часть жизни своей пребываетъ внѣ любви Божіей, тотъ, безъ сомнѣнія, бываеть внѣ Того, отъ любви къ Кому отдалился онъ. А пребывающему внѣ Бога, необходимо быть и внѣ свѣта (потому что Богъ свѣтъ есть), также внѣ жизни и нетлѣнія и внѣ всякаго понятія и всякой вещи представляемыхъ лучшими, чтó все есть Богъ. Ибо кто не въ этомъ, тотъ, безъ сомнѣнія, въ противномъ. Посему таковаго пріемлютъ въ себя тма, тлѣніе, всегубительство и смерть.

Различивъ это въ краткомъ изреченіи, Екклесіастово слово показываетъ свойство того и другаго изъ представляемаго протовоположно, открывъ сіе благовременною любовію и во время обнаруживаемою ненавистію. Время, говоритъ онъ, возлюбить доброе; и время также возненавидѣть противоположное; говоритъ же такъ: «той мысли держись, человѣкъ, что слово сіе имѣетъ въ виду прекрасное; потому что извращенное и погрѣшительное расположеніе нашей души, къ тому или другому изъ этого, есть корень и начало грѣха. Сказано: никто не можетъ двѣма господинома работати, ибо или единаго возненавидитъ, а другаго возлюбитъ (Лук. 16, 13). Это противоположеніе научаетъ, кто господствуетъ худо, и кого надлежитъ чуждаться по ненависти, а также кто властвуетъ надъ подначальнымъ ко благу, и къ кому прилѣпляться прилично любви. Если же кто будетъ держаться ненавистнаго, а пренебрегать достолюбезнымъ, то онъ нарушитъ благовременность любви и ненависти къ собственному своему вреду. Ибо небрегущій о дѣлѣ потерпитъ отъ него вредъ, а держащійся погибели, пріобрѣтетъ себѣ то, чего держался. Посему различившій словомъ разумѣемое о добродѣтели и порокѣ, познаетъ благовременность, какъ надлежитъ вести себя въ разсужденіи того и другаго. Воздержаніе и сластолюбіе, цѣломудріе и непотребство, скромность и кичливость, доброжеланіе и зломысліе, также все мысленно представляемое противоположнымъ, ясно указуется тебѣ Екклесіастомъ, чтобы ты хорошимъ расположеніемъ подалъ о семъ душѣ полезный совѣтъ. Посему время возлюбить воздержаніе, и возненавидѣть сластолюбіе, чтобы содѣлаться тебѣ не сластолюбцемъ, а паче боголюбцемъ, и возненавидѣть также все прочее, любопрительность, корыстолюбіе, славолюбіе, и что только обращеніемъ любви къ тому, чего недолжно любить, разрываетъ связь съ добрымъ. Напримѣръ дозвали мы между прочимъ ученіе, что всякое движеніе души къ доброму уготовано Создавшимъ естество наше; если же погрѣшительное, конечно, употребленіе таковыхъ движеній породило поводы къ пороку; то свободная наша воля, будучи сама въ себѣ прекрасною, какъ скоро приводится къ дѣйствію на зло, дѣлается крайнимъ изъ золъ. И на оборотъ, сила, отталкивающая непріятное, которой имя есть ненависть, служитъ орудіемъ добродѣтели, когда вооружается на противное; но дѣлается оружіемъ грѣха тогда, какъ противоборствуетъ добру. Посему всякое созданіе Божіе изъ уготованныхъ въ насъ добро и ничтоже отметно, со благодареніемъ пріемлемо (1 Тим. 4, 4); а неблагодарное употребленіе ихъ сдѣлало созданіе сіе страстію, по которой прекращается близость къ Богу, вводится же и поставляется на мѣсто Бога противоположное; такъ что таковыми людьми обоготворяются страсти. Такъ ненасытнымъ богъ чрево (Флп. 3, 19). Такъ любостяжательные дѣлаютъ для себя идоломъ свою болѣзнь. Такъ по обольщенію омраченные душевными очами въ вѣкѣ семъ богомъ себѣ содѣлали тщеславіе. Короче сказать, чему кто отдавъ подъ иго, свой помыслъ содѣлаетъ рабомъ и подручнымъ, то и обоготворяетъ въ собственной своей страсти; но онъ не потерпѣлъ бы сего, если бы не освоился любовію со зломъ.

Поэтому, если уразумѣли благовременность любви и ненависти, то одно возлюбимъ, а съ другимъ поведемъ брань. Ибо Екклесіастъ говоритъ: время брани и время мира (Еккл. 3, 8). Видишь полчище сопротивныхъ страстей, законъ плоти, противувоюющъ закону ума, и плѣняющъ закономъ грѣховнымъ (Рим. 7, 23). Обрати вниманіе на разнообразное пріуготовленіе къ битвѣ, какъ сопротивное воинство въ тысячѣ мѣстахъ угрожаетъ нападеніемъ твоему городу; посылаетъ соглядатаевъ, привлекаетъ къ себѣ измѣнниковъ, устрояетъ заставы и засады, заключаетъ условія о вспоможеніи, заготовляетъ боевыя оружія, пращниковъ, стрѣлковъ, рукопашныхъ бойцовъ, конскую силу, и все сему подобное ополчается противъ тебя. Конечно же, не неизвѣстенъ тебѣ смыслъ сказаннаго, знаешь, кто измѣнникъ, кто соглядатай, кто подстерегающіе въ засадѣ, кто пращники, кто стрѣлки, кто рукопашные бойцы и дружина конниковъ. Поэтому, все сіе имѣя въ виду, надлежитъ и намъ вооружиться, призвать союзниковъ, развѣдать о подвластныхъ намъ, не благопріятствуетъ ли кто врагамъ, предусмотрѣть на пути засады, обезопасить себя отъ ударовъ щитами, прикрыть себя сверху отъ вступающихъ въ рукопашный бой, и перекопать подступъ къ намъ конницы. А инымъ прилично и стѣны обезопасить укрѣпленіями, чтобы не поколебали ихъ стѣнобитныя орудія.

Безъ сомнѣнія же никакимъ словомъ не объяснимъ въ подробности; какъ врагъ каждаго того города, населеннаго въ душѣ Богомъ, или допытывается о нашихъ силахъ чрезъ соглядатаевъ, или даже между нами самими находитъ сдѣлавшихся предателями нашихъ силъ. Но чтобы яснѣе раскрылось это понятіе, скажемъ: таково первое прираженіе искушенія, съ чего берутъ начало страсти. Вотъ кто бываетъ соглядатаемъ нашихъ силъ! Представилось, напримѣръ, глазамъ зрѣлище, которое можетъ возобновить въ насъ вожделѣніе. Симъ-то врагъ и извѣдываетъ въ тебѣ силы, крѣпки ли онѣ, и готовы ли къ отбою, или слабы и готовы сдаться. Ибо, если не принялъ ты на себя согбенной наружности, и силы разумѣнія не растерялись у тебя при томъ, что увидѣлъ, но безстрастно перенесъ ты встрѣчу, то немедленно приводишь въ ужасъ соглядатая, какъ бы показавъ ему какую копьями вооруженную дружину воиновъ, разумѣю ополченіе помысловъ. Если же во время зрѣнія чувство разнѣжилось отъ удовольствія, и подобіе видимаго образа посредствомъ очей вторглось внутрь сердца, то внутренній военачальникъ умъ, какъ неимѣющій никакого мужества, или никакой отваги, но сластолюбивый и изнѣженный, подвергается тогда нападенію, и вокругъ соглядатая собирается множество предателей изъ толпы помысловъ. А это — тѣ предатели, о которыхъ Господь говоритъ: врази человѣку домашніи его (Матѳ. 10, 36), которые отъ сердца исходятъ и сквернятъ человѣка, и имена которыхъ ясно можно дознать изъ Евангелія (Матѳ. 15, 18-19). Послѣ сего нетрудно тебѣ будетъ уразумѣть по порядку подробности этого непріятельскаго распоряженія, невидимо уготовляющаго засады, въ которыя попадаютъ неосмотрительно идущіе путемъ жизни. Ибо тѣ, которые подъ видомъ дружбы и доброжелательства совлекаютъ внимающаго имъ въ грѣховную пагубу, тѣ самые суть подстерегающіе въ засадахъ при дорогахъ, это хвалители сластолюбія, руководящіе къ зрѣлищамъ, показывающіе удобство дѣлать худое, своими поступками вызывающіе на подражаніе подобнымъ дѣламъ, на конечную пагубу губимымъ именующіе себя ихъ братьями и друзьями. О нихъ написано, что всякъ братъ запинаніемъ запнетъ, и всякъ другъ льстивно наскочитъ (Іер. 9, 4).

Если же уразумѣли мы засады, то въ состояніи будемъ до ясности развѣдать и объ этой толпѣ пращниковъ, стрѣлковъ и копейщиковъ; потому что обидчики, люди раздражительные и злорѣчивые, сами предначиная обиды, вмѣсто стрѣлъ или камней, стрѣляютъ и мещутъ язвительными словами, и проходящихъ безъ брони и неосторожно поражаютъ въ средину сердца. А непогрѣшатъ и тѣ, которые страсть кичливости и гордыни сравнятъ съ величавостію коней. Ибо подлинно это какіе-то высоковыйные и высокосердые кони, надменными кичливостію реченіями, какъ дутыми какими копытами, брыкающіе людей скромныхъ. О нихъ-то говоритъ Писаніе: да не пріидетъ мнѣ нога гордыни (Псал. 35, 12). А подъ орудіями, которыми разбиваются связи стѣны, прекрасно сдѣлаетъ иный, понявъ любостяжальность. Ибо нѣтъ ничего столько тяжелаго и неприступнаго въ вражескомъ ополченіи, какъ орудіе сребролюбія; потому что, хотя наилучшимъ образомъ оградятся души стройною связію другихъ добродѣтелей, но тѣмъ не менѣе и чрезъ нихъ нерѣдко проникаетъ это стѣнобитное орудіе. Можно видѣть, что и при цѣломудріи вторгается любостяжаніе, при вѣрѣ, при точномъ храненіи таинствъ, при воздержаніи и смиренномудріи и при всемъ тому подобномъ, бываетъ это тяжкое и непреоборимое прираженіе зла. Почему иные воздержные, цѣломудренные, пламенѣющіе вѣрою, люди строгаго образа жизни, скромные нравами, не въ состоянія бываютъ противостать этой только болѣзни.

Посему, если уразумѣли мы полчище непріятелей, то время вести и брань. Никто же да не осмѣливается сопротивное ополченіе обратить въ бѣгство, не взявъ въ руки апостольскаго всеоружія (Ефес. 6, 11). И конечно всякому извѣстенъ способъ божественнаго онаго вооруженія, которымъ Апостолъ стоящаго предъ дружиною враговъ дѣлаетъ неуязвимымъ сопротивными стрѣлами. Ибо раздѣливъ добродѣтели на виды, каждый видъ добродѣтели Апостолъ содѣлалъ особеннымъ оружіемъ, пригоднымъ для насъ въ каждомъ обстоятельствѣ. Съ вѣрою соплетши и соткавъ справедливость, изъ нихъ вооружаемому уготовляетъ броню, прекрасно и безопасно ограждая воина тою и другою. А если вѣра и справедливость отдѣлена одна отъ другой; то оружіе не можетъ содѣлаться безопаснымъ для того, кому вручается. И вѣра безъ дѣлъ правды недостаточна ко спасенію, а также праведность жизни для спасенія небезопасна сама по себѣ, не въ сопряженіи съ вѣрою. Посему, какъ бы вещества какія, соплетши въ семъ оружіи вѣру и правду, Апостолъ приводитъ у воина въ безопасность вмѣстилище сердца; ибо подъ бронею разумѣется сердце. А голову доблестнаго обезопашиваетъ надеждою, означая симъ, что хорошему воину приличествуетъ, какъ нѣкое перо на шлемѣ, имѣть въ горнемъ упованіе чего либо возвышеннаго. И щитъ, оружіе прикрывающее, есть несокрушимая вѣра, которую не можетъ пронзить остріе рожна. Подъ рожнами же, какіе мещутъ въ насъ непріятели, будемъ, конечно, разумѣть разнообразныя прираженія страстей. Но спасительное оружіе, которое вооружаетъ десную руку доблестно подвизающихся со врагами, есть Святый Духъ, страшный, когда противодѣйствуетъ, и спасительный, когда сообщается пріемлющимъ. И всякое евангельское ученіе доставляетъ безопасность ногамъ, такъ что ни одна часть тѣла не оказывается обнаженною и открытою для принятія удара.

Посему, если дознали мы, съ кѣмъ надлежитъ вести брань, и такъ вступать въ битву; то прилично дознать и другую сторону дѣла, съ кѣмъ, какъ объявляетъ слово сіе, быть въ союзѣ и мирѣ. Итакъ кто же тотъ добрый военачальникъ, съ которымъ сближусь миромъ? Кто царь таковаго воинства? Не явно ли, какъ то и другое узнаемъ изъ богодухновеннаго Писанія, что небесное воинство есть дружина Ангеловъ? Ибо сказано: бысть множество вой небесныхъ, хвалящихъ Бога (Лук. 2, 13). И Даніилъ усматриваетъ тьмы темъ предстоящихъ, и видитъ тысячи тысячъ между служащими (Дан. 7, 10). И Пророкъ, свидѣтельствующій о подобномъ сему, Господа вселенной именуетъ Господомъ воинствъ и Господомъ силъ (Ис. 23, 10). И Навину говоритъ Сильный въ брани: азъ Архистратигъ силы (Нав. 5, 14). Если же уразумѣли мы, какое это доброе споборничество, и кто вождь сихъ споборниковъ; то вступимъ съ Нимъ въ союзъ, прибѣгнемъ къ Его могуществу, содѣлаемся друзьями Пріобрѣтшаго столько силы. Какой же способъ сближенія съ Нимъ, сему учитъ насъ вводящій въ сію пріязнь, великій Апостолъ, когда говоритъ: оправдившеся убо вѣрою, миръ имамы къ Богу (Рим. 5, 1); и еще: по Христѣ молимъ, яко Богу молящу нами: молимъ по Христѣ, примиритеся съ Богомъ (2 Кор. 5, 20). Ибо мы, которые нынѣ бѣхомъ естествомъ чада гнѣва (Ефес. 2, 3), дѣлая то, чего не надлежало, и сопричислялись къ противящимся десницѣ Вышняго, отложивъ нечестіе и мірскія похоти, какъ начавшіе жить свято, и праведно, и благочестно, симъ примиреніемъ вступаемъ въ союзъ съ истиннымъ Миромъ. Ибо такъ говоритъ о Немъ Апостолъ: яко Той есть миръ нашъ (Ефес. 2, 14). Слово это есть конецъ и начало всего дѣлаемаго во время. Ибо обучены мы все дѣлать во время, чтобы самимъ для себя преуспѣть въ слѣдующемъ: пребывая во враждебномъ расположеніи къ сопротивнику, имѣть миръ съ Богомъ. Конечно же, если воинствомъ мира назоветъ кто тѣ добродѣтели, съ которыми надлежитъ быть въ пріязни, то не чуждымъ сего даннаго смысла будетъ слово; такъ какъ всякое именованіе и понятіе добродѣтели относится къ Господу добродѣтелей.

И для чего кому либо длить рѣчь о подобномъ сему, когда и сказаннаго достаточно, чтобы открыть смыслъ, заключающійся въ сихъ реченіяхъ? Но поелику Екклесіастъ возбудилъ симъ душу напередъ обученнаго высокими этими уроками, то возводитъ еще въ высшее нѣкое состояніе душу, которая слѣдуетъ за словомъ, и говоритъ: кое изобиліе творящаго, въ нихъ же самъ трудится? (Еккл. 3, 9) А это тоже, что сказать: какое слѣдствіе всѣхъ трудовъ человѣческихъ, изъ которыхъ ни одного нѣть уже болѣе? Человѣкъ воздѣлываетъ землю, плаваетъ по морямъ, злостраждетъ въ воинскихъ трудахъ, торгуетъ, терпитъ убытокъ, пріобрѣтаетъ выгоду, судится, борется, уходитъ съ поприща побѣжденнымъ, получаетъ побѣдный приговоръ, признается бѣдствующимъ, ублажается, покоится дома, скитается по чужимъ людямъ, терпитъ все иное, чтó видимъ въ различныхъ житейскихъ занятіяхъ, гдѣ у каждаго свое дѣло. И тратящему жизнь свою на подобныя занятія какое приноситъ преимущество забота объ этомъ? Не вмѣстѣ ли и жизнь прекращается, и все покрывается забвеніемъ? Оставленный тѣмъ, чего вожделѣвалъ, уходитъ обнаженнымъ, не взявъ съ собою ничего изъ здѣшняго, кромѣ одного сознанія объ этомъ, отъ котораго послѣ въ таковыхъ занятіяхъ по заблужденію къ проводившему жизнь бываетъ на небо такой какъ бы гласъ: кое изобиліе было тебѣ отъ многихъ этихъ трудовъ, которыми трудился ты? Гдѣ великолѣпные домы? Гдѣ погреба съ деньгами? Гдѣ мѣдныя изваянія и восклицанія хвалящихъ? Теперь вотъ огонь, бичи, неподкупный судъ, и непогрѣшительное изслѣдованіе сдѣланнаго въ жизни. Посему кое изобиліе творящаго, въ нихъ же самъ трудится? И послѣ сего Екклесіастъ говоритъ:

Видѣхъ попеченіе, еже даде сыномъ человѣческимъ, еже пещися въ себѣ. Всяческая, яже сотвори, добра во время свое: и вѣкъ далъ есть въ сердце ихъ, яко да не обрящетъ человѣкъ сотворенія, еже сотвори Богъ отъ начала и даже до конца (Еккл. 3, 10-11). Чтó сіе значитъ? Позналъ я, говоритъ онъ, отчего естество человѣческое озабочено жизнію, поводы къ тому заимствовавъ изъ благодѣяній Божіихъ. Богъ все сотворилъ на добро, и причастнымъ существеннаго далъ разсудокъ, отличающій лучшее, познанная которымъ благовременность употребленія каждой вещи доставляетъ употребляющимъ ощущеніе прекраснаго. Поелику же погрѣшилъ человѣкъ въ правомъ сужденіи о сущемъ, лукавымъ совѣтомъ совращенъ у него правильно судящій разсудокъ, то перемѣна во времени, чтó въ каждой вещи было полезнаго, превратила сіе въ испытаніе противоположнаго. Если кто, предложивъ на столѣ все приготовленное для пиршества, положитъ вмѣстѣ и какіе либо приборы, служащіе къ удобному принятію пищи, какіе приготовляются въ подобныхъ вещахъ любителями искусства, или небольшіе ножи, которыми гости разрѣзываютъ себѣ чтó либо предложенное, или серебряные остроконечные снаряды, у которыхъ обыкновенная на другой части пустота дѣлается для удобнаго черпанія вареныхъ овощей; и потомъ кто либо изъ приглашенныхъ на пиръ, измѣнивъ употребленіе положенныхъ на столѣ вещей, каждою воспользуется не надлежащимъ образомъ, ножемъ зарѣжетъ или себя или кого нибудь подлѣ себя, а остріемъ выколетъ глазъ или у ближняго или свой: то иный скажетъ, что такой-то во зло употребилъ приготовленіе дающаго пиръ. Хотя устроившій пиршество самъ предуготовилъ причину произшедшаго; но въ худомъ лежащаго на столѣ употребленіи, доведенномъ до сей бѣды, виновенъ безразсудно воспользовавшійся положеннымъ. Такъ, говоритъ Екклесіастъ, позналъ и я, что каждая вещь приведена въ бытіе Богомъ для всего наилучшаго, только бы употребленіе каждой вещи было въ свое время, и какъ слѣдуетъ; но извращеніе правильнаго сужденія о вещахъ и доброе обратило въ поводъ къ злу. Скажу напримѣръ такъ: чтó пріятнѣе дѣятельности глазъ? Но когда зрѣніе дѣлается страждущимъ служителемъ въ такихъ дѣлахъ, говорится, что сотворенное въ благодѣяніе стало причиною золъ. И это не иное что значитъ, а только то, что человѣкъ, хорошимъ воспользовавшись худо, употребленіе сдѣлалъ страданіемъ. Такъ и все прочее, чтó дано естеству Богомъ, зависитъ отъ произволенія пользующихся, чтобы содѣлаться служащимъ къ благу, или во зло. Посему Екклесіастъ говоритъ: всяческая, яже сотвори, добра во время свое: и вѣкъ далъ есть въ сердце ихъ. Вѣкъ же, какъ понятіе чего-то протяженнаго, означаетъ все твореніе Божіе въ немъ происшедшее. Посему слово объемлющимъ указуетъ на все объемлемое. Итакъ все, что произошло въ вѣкъ, Богъ далъ сердцу человѣческому ко благу, чтобы по величію и красотѣ тварей человѣкъ усматривалъ въ нихъ Сотворшаго. Но люди, чѣмъ были облагодѣтельствованы, отъ того потерпѣли вредъ, каждою вещію воспользовавшись, не какъ было должно, и не на пользу. Посему сказано: яко да не обрящетъ человѣкъ сотворенія, еже сотвори Богъ съ цѣлію служить на пользу во всемъ сотворенномъ отъ начала творенія и даже до совершенія вселенной, тогда какъ въ числѣ существъ нѣтъ ни одного худаго. Ибо и не естественно изъ добраго произойдти чему либо худому. И если добръ Виновникъ всего; то, конечно, добро и все, что имѣетъ самостоятельность свою отъ добраго. Потомъ Екклесіастъ говоритъ:

Уразумѣхъ, яко нѣсть благо въ нихъ, но токмо, еже веселитися, и еже творити благо въ животѣ своемъ (Еккл. 3, 12). Въ словѣ семъ кратко повторяется уже сказанное. Ибо, если употребленіе Божіихъ созданій во время опредѣляетъ, чтó хорошо для человѣческой жизни; то хорошимъ будетъ одно, постоянное при хорошемъ веселіе, которое раждается отъ добрыхъ дѣлъ. Ибо дѣланіе заповѣдей нынѣ отличившагося добрыми дѣлами веселитъ надеждою; а потомъ, усладивъ благими надеждами, присовокупляетъ свойственное достойнымъ веселіе, когда изрекаетъ Господь сдѣлавшимъ доброе: пріидите благословенніи, наслѣдуйте уготованное вамъ Царствіе (Матѳ. 25, 34). И чтó для тѣла — пища и питіе, которыми поддерживается естество, то для души — имѣть въ виду добро, и, какъ это есть истинный даръ Божій, возводить взоръ къ Богу. Ибо вотъ то имя, которое объясняется въ сказанномъ въ послѣдствіи (Еккл. 7, 2). Читается же сіе такъ:

И всякъ человѣкъ, иже ястъ и піетъ, и видитъ благое во всемъ трудѣ своемъ, сіе даяніе Божіе есть (Еккл. 3, 13). Какъ человѣкъ плотскій, говоритъ Екклесіастъ, имѣетъ крѣпость отъ того, что ѣстъ и пьетъ: такъ, кто имѣетъ въ виду благое (а истинное благо есть тотъ, кто одинъ благъ), имѣетъ даяніе Божіе во всемъ трудѣ своемъ, именно то самое, что всегда имѣетъ въ виду благое, при помощи Господа нашего Іисуса Христа. Ему слава и сила во вѣки вѣковъ! Аминь.

Примѣчаніе:
[1] Сей родъ ехиднъ у древнихъ назывался: дипсада.

Печатается по изданію: Творенія святаго Григорія Нисскаго. Часть вторая. — М.: Типографія В. Готье, 1861. — С. 334-358. (Творенія святыхъ отцевъ въ русскомъ переводѣ, издаваемыя при Московской Духовной Академіи, томъ 38.)

Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0