Святоотеческое наследие
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Святоотеческое наслѣдiе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Святые по вѣкамъ

Изслѣдованiя
-
I-III вѣкъ
-
IV вѣкъ
-
V вѣкъ
-
VI-X вѣкъ
-
XI-XV вѣкъ
-
Послѣ XV вѣка
-
Acta martyrum

Святые по алфавиту

Указатель
-
Свт. Іоаннъ Златоустъ
А | В | Г | Д | Е
-
З | И | І | К | Л
-
М | Н | О | П | Р
-
С | Т | Ф | Х | Э
-
Ю | Ѳ
Сборники

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - четвергъ, 19 октября 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 18.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

IV ВѢКЪ

Свт. Григорій Нисскій (†ок. 394 г.)

Младшій братъ св. Василія Великаго, весьма похожій на него наружностію, онъ получилъ прекрасное образованіе. Онъ былъ краснорѣчивымъ проповѣдникомъ и толкователемъ Слова Божія сначала въ санѣ пресвитера, а потомъ (съ 372 года) въ санѣ епископа г. Ниссы въ Каппадокіи. Онъ присутствовалъ на 2-мъ Вселенскомъ Соборѣ и ему приписываютъ дополненіе Никейскаго Сѵмвола, относительно ученія о Святомъ Духѣ. Какъ «сѣкира, сѣкущая еретиковъ стремленія», и какъ «огнь, хврастныя ереси попаляющій», онъ по проискамъ аріанъ, противъ которыхъ онъ много писалъ обличеній, лишенъ былъ сана и провелъ 8 лѣтъ въ изгнаніи. Императоръ Граціанъ возвратилъ ему снова епископскій санъ. «Проповѣдникъ истины, основаніе благочестія, источникъ догматовъ высокихъ, наказаній потокъ медоточныхъ, цѣвница боговѣщанная», св. Григорій отличался пламенною ревностію о правой вѣрѣ, сострадательностію къ нищимъ, терпѣливостію, миролюбіемъ, прямодушіемъ и рѣдкою почтительностію къ своимъ роднымъ. Онъ скончался послѣ 394 г. Отъ него дошло нѣсколько поученій и книгъ въ защиту православія и въ обличеніе аріанъ и македоніанъ. (С. В. Булгаковъ. «Мѣсяцесловъ Православной Церкви».)

Творенія

Свт. Григорій Нисскій († ок. 394 г.)
Точное изъясненіе Пѣсни пѣсней Соломона.

Бесѣда 6.

(3, 1) На ложи моемъ въ нощехъ искахъ Егоже возлюби душа моя, искахъ Его, и не обрѣтохъ Его, воззвахъ Его, и не послуша мене. (2) Востану убо, и обыду во градѣ, и на торжищахъ, и на стогнахъ, и поищу, Егоже возлюби душа моя: поискахъ Его, и не обрѣтохъ Его, звахъ Его, и не послуша мене. (3) Обрѣтоша мя стрегущіи, обходящіи во градѣ: видѣсте ли, Егоже возлюби душа моя? (4) Яко мало егда преидохъ отъ нихъ, дондеже обрѣтохъ, Егоже возлюби душа моя: удержахъ Его, и не оставихъ Его, дондеже введохъ Его въ домъ матере моея и въ чертогъ заченшія мя. (5) Закляхъ васъ, дщери іерусалимскія, въ силахъ, и въ крѣпостехъ сельныхъ: аще подвижете и воздвижете любовь, дондеже аще восхощетъ. (6) Кто сія, восходящая отъ пустыни, яко стебло дыма, кадящее смирну и ливанъ, отъ всѣхъ благовоній мѵроварца? (7) Се одръ Соломонь, шестьдесятъ сильныхъ окрестъ его отъ сильныхъ Исраилевыхъ: (8) вси имуще оружія, научени на брань, мужъ, оружіе его на бедрѣ его, отъ ужаса въ нощехъ.

Въ настоящемъ чтеніи изъ Пѣсни пѣсней снова научаемся великимъ и возвышеннымъ догматамъ, потому что повѣствованіе невѣсты есть любомудріе, тѣмъ, что повѣствуетъ она о себѣ, обучающее, какими предъ Божествомъ надлежитъ быть любителямъ премірной Лѣпоты. А что дознаемъ изъ предложенныхъ словесъ, то подобно слѣдующему — ибо, думаю, напередъ надлежитъ изложить смыслъ, заключающійся въ реченіяхъ, а потомъ уже привести богодухновенньш сіи изреченія въ связь съ обозрѣннымъ прежде — итакъ (если сказать, выразившись кратко), въ сказанномъ открывается нѣкое слѣдующему подобное ученіе: естество существъ, по самому высшему раздѣлу, состоитъ изъ двухъ частей: одна часть — существа чувственныя и вещественныя, а другая — существа духовныя и невещественныя. Чувственнымъ называемъ все, что постигаемъ чувствами, а духовнымъ, — что не подлежитъ чувственному наблюденію. И естество духовное не имѣетъ предѣловъ и неопредѣлимо; а чувственное, безъ сомнѣнія, объемлется нѣкіими предѣлами. Ибо кромѣ того, что всякое вещество различается по количеству и качеству, усматриваемые въ немъ объемъ, наружный видъ, поверхность и очертаніе дѣлаются предѣломъ составляемаго о немъ понятія, такъ что изслѣдывающій вещество ничего сверхъ этого не можетъ заимствовать изъ своего представленія. А духовное и невещественное, будучи свободно отъ подобнаго огражденія, ничѣмъ не ограничиваемое, не знаетъ предѣла. Но и естество духовное дѣлится также двояко: какъ есть несозданное Естество, творящее существа, всегда сущее тѣмъ, что Оно есть, всегда Само Себѣ тождественное, не пріемлющее никакого приращенія и не допускающее умаленія благъ; такъ и естество, приведенное въ бытіе сотвореніемъ, всегда обращаетъ взоръ къ первой Причинѣ существъ, и причастіемъ Сей вѣчно преизбыточествующей Причины соблюдается въ добрѣ, и нѣкоторымъ образомъ непрестанно созидается, въ слѣдствіе приращенія благъ измѣняемое въ нѣчто большее, такъ что и въ немъ не усматривается какого-либо предѣла, и возрастанію его въ наилучшемъ не полагается никакой границы, а, напротивъ того, настоящее благо, хотя бы казалось оно особенно великимъ и совершеннымъ, всегда и непрестанно служитъ началомъ высшаго и болынаго. Посему и въ этомъ оправдывается апостольское слово, когда естество, простираясь въ предняя, въ забвеніе приходитъ о достигнутомъ прежде (Флп. 3, 13). Ибо всегда нѣчто большее, въ преизбыткѣ находимое добрымъ, къ себѣ привлекая расположеніе причащающихся, не позволяетъ обращать взоръ къ прошедшему, чрезъ наслажденіе тѣмъ, что предпочтительнѣе, устраняя памятованіе о томъ, что ниже по достоинству. Посему, какъ думаемъ, такова мысль, которой научаетъ насъ невѣста любомудріемъ своего повѣствованія. Но время уже сперва припомнить самую букву богодухновенныхъ словесъ, а потомъ заключающійся въ реченіяхъ смыслъ привести въ связь съ обозрѣннымъ прежде.

На ложи моемъ въ нощехъ искахъ Егоже возлюби душа моя, искахъ Его, и не обрѣтохъ Его, воззвахъ Его, и не послуша мене. Востану убо, и обыду во градѣ, и на торжищахъ, и на стогнахъ, и поищу, Егоже возлюби душа моя: поискахъ Его, и не обрѣтохъ Его. Обрѣтоша мя стрегущіи, обходящіи во градѣ: видѣсте ли, Егоже возлюби душа моя? Яко мало егда преидохъ отъ нихъ, дондеже обрѣтохъ, Егоже возлюби душа моя: удержахъ Его, и не оставихъ Его, дондеже введохъ Его въ домъ матере моея и въ чертогъ заченшія мя (Пѣсн. 3, 1-4). Почему же въ сказанномъ находимъ мысли, обозрѣнныя нами прежде догматически? Въ предшествующихъ восхожденіяхъ къ Слову невѣста при каждомъ совершившемся приращеніи измѣняема была всегда къ лучшему, и никогда не останавливалась на пріобрѣтенномъ ею благѣ. То уподоблена конямъ, ниспровергшимъ египетскаго мучителя; то еще по убранству на шеѣ приравнена монистамъ и горлицамъ. Потомъ, какъ бы не удовольствовавшись симъ, восходить еще къ высшему; ибо по сладости нарда познаеть Божественное благоуханіе. Но и на семъ не останавливается, а напротивъ того, и Самаго еще Возлюбленнаго, какъ нѣкій благовонный ароматъ, примыкаетъ къ себѣ посреди словесныхъ сосцевъ, изъ которыхъ источаеть вошедшія во вмѣстилище сердца Божественныя ученія. Послѣ сего дѣлаетъ плодомъ своимъ Самаго Дѣлателя, именуя Его гроздомъ, который въ цвѣтѣ своемъ благоухаетъ чѣмъ-то сладостнымъ и пріятнымъ. И, достигнувъ такого возраста въ слѣдствіе таковыхъ восхожденій, называется доброю, делается искреннею, и красота очей ея уподобляется голубямъ. Потомъ поступаетъ еще къ большему; потому что, содѣлавшись болѣе острозрительною, дознаетъ красоту Слова, и дивится, какъ, подобно доброй сѣни, нисходитъ Оно на одръ дольней жизни, осѣненное вещественнымъ естествомъ человѣческаго тѣла. При этомъ описываетъ въ словѣ домъ добродѣтели, для крыши котораго пригоднымъ веществомъ служатъ кедръ и кипарисъ, не принимающіе гнилости и тлѣнія, чѣмъ и объясняется въ словѣ постоянство и непреложность расположенія къ добру. При этомъ сравнительно показывается и видоизмѣненіе ея въ отношеніи къ лучшему; представляется она криномъ въ терніи; а также и ею усматривается различіе Жениха съ другими; потому что именуется Онъ яблонію посреди безплоднаго лѣса, которая красуется доброцвѣтностію плодовъ, и подъ тѣнь которой пришедши невѣста бываетъ въ домѣ вина, утверждается въ мѵрѣхъ, полагается въ плодахъ яблони, пріявъ въ сердце избранную стрѣлу, и отъ сладостнаго уязвленія сама дѣлается опять стрѣлою въ рукахъ Стрѣльца, потому что лѣвая рука направляетъ вершину къ горней цѣли, а правая удерживаетъ стрѣлу при себѣ. Послѣ сего, какъ достигшая уже совершенства, и прочимъ изображаетъ въ словѣ свое усердіе къ Любимому, и ихъ какимъ-то заклинаніемъ возбуждая къ любви.

Посему, кто не скажеть, что душа, столько возвысившаяся, находится на самомъ крайнемъ предѣлѣ совершенства? Однакоже, конецъ достигнутаго прежде дѣлается началомъ руководства къ высшему. Ибо все оное признано звукомъ гласа, посредствомъ слуха, обращающаго душу къ созерцанію таинствъ; и она начинаетъ видѣть Любимаго, являющагося очамъ въ иномъ видѣ; потому что походитъ Онъ на серну и уподобляется молодому оленю. И сіе явленіе не стоитъ неподвижнымъ для нашего взора на мѣстѣ своемъ, а напротивъ того, скачеть по горамъ, съ окраинъ перескакивая на вершины холмовъ. И снова невѣста приводится въ высшее состояніе: когда пришелъ къ ней другій гласъ, которымъ побуждается оставить тѣнь стѣны, стать подъ открытымъ небомъ, и упокоиться въ покровѣ каменнѣ, близъ предстѣнія (Пѣсн. 2, 14), и насладиться весеннею красотою, собирая и цвѣты этого времени года зрѣлые, красивые и годные къ обрѣзанію (Пѣсн. 2, 12), и все, что только наслаждающимся даритъ весна для наслажденія, при мусикійскомъ пѣніи птицъ. И невѣста, ставъ отъ сего еще совершеннѣе, признаетъ себя достойною явно увидѣть лице Вѣщающаго, и отъ Него принять слово, не чрезъ другихъ уже произносимое. При семъ справедливо снова ублажить душу, симъ высокимъ восхожденіемъ пришедшую на самую вершину вожделѣваемаго. Ибо кто примыслитъ для блаженства что-либо большее сего — видѣть Бога? Но и это, какъ составляетъ конецъ достигнутаго прежде, такъ дѣлается началомъ надежды высшихъ благъ. Ибо невѣста снова слышитъ гласъ, повелѣвающій ловцамъ, для спасенія словесныхъ виноградовъ, изловить портящихъ плоды звѣрей — оныхъ малыхъ лисицъ. И когда сіе сдѣлано, начинается взаимное перехожденіе одного въ другаго, и Богъ бываетъ въ душѣ, и душа также переселяется въ Бога. Ибо говорить невѣста: Братъ мой мнѣ, и азъ (Пѣсн. 2, 16) въ Немъ, пасущемъ въ кринахъ, и человѣческую жизнь изъ подобныхъ тѣни представленій преложившемъ въ дѣйствительность существъ. Видишь ли, на какую высоту вступила невѣста, по пророческому слову, приходя отъ силы въ силу (Псал. 83, 8)? Она достигла, кажется, самаго верха въ надеждѣ благъ; ибо что выше сего — пребывать въ Самомъ Любимомъ, и въ себя воспріять Любимаго? Однако же, и сего достигши, снова сѣтуетъ, какъ имѣющая нужду во благѣ, и какъ не получившая еще предмета своего вожделѣнія, затрудняется, огорчается, и такое затрудненіе души объявляетъ, пересказывая о томъ всѣмъ, описывая въ словъ, какъ находила искомое.

Все же сіе дознаемъ изъ обозрѣнія предложенныхъ нами реченій, изъ которыхъ ясно научаемся, что и величіе естества Божія не ограничивается никакимъ предѣломъ, и никакая мѣра вѣдѣнія не служить такимъ предѣломъ въ уразумѣніи искомаго, за которымъ надлежало бы любителю высокаго остановиться въ стремленіи въ предняя; а напротивъ того, умъ, высшимъ разумѣніемъ восходящій къ горнему, находится въ такомъ состояніи, что всякое совершенство вѣдѣнія, достижимое естеству человѣческому, дѣлается началомъ пожеланію высшихъ вѣдѣній.

Съ точностію вникни въ предлагаемое обозрѣнію слово, выразумѣвъ напередъ то, что чувственное изображеніе въ словѣ есть брачный чертогъ, и что брачное нѣкое учрежденіе представляетъ обозрѣнію такіе предметы, любомудріе о которыхъ, значенія сихъ понятій перелагая въ нѣчто чистое и невещественное, посредствомъ представляемаго ими, излагаеть догматы, загадочнымъ смысломъ того, что дѣлается при семъ, воспользовавшись также къ уясненію раскрываемаго ученія. Посему, такъ какъ слово душу представило невѣстою, отъ всего же сердца, оть всей души и всею силою любимый ею Богъ именуется Женихомъ; то въ слѣдствіе сего душа, пришедши, какъ думала, на самую вершину уповаемаго, и помысливъ о себѣ, что уже въ самомъ тѣсномъ единеніи съ Возлюбленнымъ, совершенное пріобщеніе блага именуетъ ложемъ, и нощію называеть время тмы, именемъ же ночи указываетъ на созерцаніе невидимаго, подобно тому, какъ созерцалъ Моисей, бывъ во мракѣ, идѣже бяше Богъ (Исх. 20, 21), какъ говорить Пророкъ, положивый тму закровъ Свой, окрестъ Его (Псал. 17, 12). Въ сію-то тму поставленная душа научается тогда, что оть достиженія совершенства она столько же далека, какъ и не приступавшіе еще къ началу; ибо говоритъ: какъ сподобившаяся совершенства, уже какъ бы на ложѣ какомъ упокоеваясь въ постиженіи познаннаго, когда, оставивъ чувствилища, пребывала я внутри невидимаго, когда объята была Божественною нощію, ища Сокровеннаго во мракѣ, тогда, хотя имѣла я любовь къ Возлюбленному, но это Любимое мною улетало изъ объятія помысловъ. Искала я Его на ложи моемъ въ нощехъ, чтобы познать, какая Его сущность, откуда ведетъ начало, чѣмъ оканчиваетъ, въ чемъ Его бытіе, но не обрѣтохъ Его (Пѣсн. 3, 1), звала Его по имени, какое только можно мнѣ было изобрѣсти имя для Неименуемаго, но не было имени, значеніе котораго касалось бы Искомаго. Ибо какъ званіемъ по имени могъ быть обрѣтенъ, Кто паче всякаго имене (Флп. 2, 9)? Посему-то говорить невѣста: воззвахъ Его, и не послуша мене (Пѣсн. 3, 1). Тогда познала я, что великолѣпію, славѣ и святынѣ Его нѣтъ конца. Посему-то снова востаетъ и озираеть мыслію духовное и премірное естество, которое именуетъ градомъ. Вотъ, — говоритъ, — Начала, Господства и поставленные для Властей Престолы (это торжество небесныхъ, (Евр. 12, 23), которое именуетъ она торжищемъ, это необъятное числомъ множество, которое означаетъ именемъ стогнъ), не найдется ли между ними Любимое? Посему невѣста, разыскивая, обошла весь ангельскій чинъ, и когда въ обрѣтенныхъ благахъ не увидѣла Искомаго, такъ стала разсуждать сама съ собою: не постижимо ли хотя для Ангеловъ Любимое мною? и говорить имъ: не видѣсте ли хотя вы, Егоже возлюби душа моя? (Пѣсн. 3, 3) Поелику же молчали на такой вопросъ, и молчаніемъ показали, что и для нихъ непостижимо Искомое ею, то, когда пытливымъ умомъ обошла весь оный премірный градъ, и отъ духовныхъ и безплотныхъ сушествъ не узнала Желаннаго, тогда, оставивъ все обрѣтаемое, такимъ образомъ, признала Искомое по одной непостижимости того, что Оно такое; потому что въ семъ Познаваемомъ всякій постижимый признакъ служитъ для ищущихъ препятствіемъ къ обрѣтенію. Посему говоритъ: мало егда преидохъ отъ нихъ (Пѣсн. 3, 4), оставивъ всю тварь, и прошедши все умопредставляемое въ твари, миновавъ всякій доступный путь, вѣрою обрѣтохъ Любимое, и уже не выпущу изъ объятія вѣры Обрѣтеннаго, держась Его, пока не будетъ внутри чертога моего. А чертогъ, безъ сомнѣнія есть сердце, которое тогда дѣлается вмѣстительнымъ для Божественнаго вселенія, когда возвращается въ состояніе, въ какомъ было первоначально при образованіи своемъ заченшею. И, конечно, кто подъ именемъ матери будетъ разумѣть первую причину нашего устроенія, тотъ не погрѣшить. Но время Божественныя вѣщанія снова предложить въ буквальномъ ихъ чтеніи, чтобы реченія сіи примѣнить къ обозрънному.

На ложи моемъ въ нощехъ искахъ Егоже возлюби душа моя, искахъ Его, и не обрѣтохъ Его, воззвахъ Его, и не послуша мене. Востану убо, и обыду во градѣ, и на торжищахъ, и на стогнахъ, и поищу, Егоже возлюби душа моя: поискахъ Его, и не обрѣтохъ Его. Обрѣтоша мя стрегущіи, обходящіи во градѣ: видѣсте ли, Егоже возлюби душа моя? Яко мало егда преидохъ отъ нихъ, дондеже обрѣтохъ, Егоже возлюби душа моя: удержахъ Его, и не оставихъ Его, дондеже введохъ Его въ домъ матере моея и въ чертогъ заченшія мя (Пѣсн. 3, 1-4). Послѣ этого невѣста снова по человѣколюбію бесѣдуетъ со дщерями іерусалимскими (которыхъ прежде сравнительно по красотѣ съ невѣстою, уподобленною крину, Слово наименовало терніемъ) и, заклиная силами міра, возбуждаетъ къ равномѣрной любви, чтобы изволеніе Жениха и на нихъ оказалось дѣйственнымъ. Но въ предшествовавшихъ бесѣдахъ говорено было, какой это міръ, въ которомъ сіи крѣпости и силы, и какое это изволеніе Любимаго отъ всего сердца и отъ всей души, и потому нѣтъ потребности снова длить слово о томъ же, когда обозрѣнъ уже нами смыслъ сихъ реченій, достаточно объясняющій разумѣемое въ семъ мѣстѣ. Напротивъ того, поступимъ къ продолженію слова, если только возможно будетъ и намъ взойдти съ этою совершенною голубицею, воспаряющею въ высоту, и услышать голосъ друзей Жениховыхъ, въ чудо вмѣняющихъ восхожденіе ея отъ пустыни, которое тѣмъ паче увеличиваетъ изумленіе въ зрителяхъ, что пустыня производить подобную, такъ что уподобляется она красотѣ деревъ, возращенныхъ въ пустынѣ испареніями благоуханій; а благоуханіями были смирна и ливанъ. Вмѣстѣ съ испареніемъ ихъ воставала и восходила вверхъ какая-то пыль утонченныхъ ароматовъ, такъ что вмѣсто сей пыли, растворенной въ воздухъ, было разліяніе тонкихъ ароматныхъ частицъ, отъ чего пыль подымалась прямо ввыспрь. Читается же сіе такъ: кто сія восходящая отъ пустыни, яко стебло дыма кадящее смирну и ливанъ, отъ всѣхъ благовоній мѵроварца? (Пѣсн. 3, 6)

Если кто съ точностію вникнетъ умомъ въ сказанное, то найдетъ истину ученія, какое мы предуразумѣли. Какъ въ зрѣлищныхъ представленіяхъ, хотя одни и тѣже показывають въ дѣйствіи данную имъ исторію, однако же зрители объ измѣняющихъ разными личинами на себѣ видъ думаютъ, что являются совершенно другіе, и въ являющемся теперь рабомъ и частнымъ человѣкомъ вскорѣ потомъ видятъ витязя и воина, и онъ опять, оставивъ наружность подчиненнаго, принимаетъ на себя видъ военачальника, или даже облекается въ образъ царя: такъ и преспѣвая въ добродѣтели, не всегда съ тѣми же отличительными чертами остаются, по причинѣ вожделѣнія высшихъ благъ, преобразующіеся отъ славы въ славу (2 Кор. 3, 18); а напротивъ того, непрестанно, по мѣрѣ преспѣвающаго въ каждомъ совершенства сихъ благъ, просіяваетъ особая нѣкая свойственная жизни черта, изъ одной измѣняемая въ другую, по причинѣ приращенія благъ. Посему, кажется мнѣ, удивляются видимому друзья Жениховы, которые еще прежде знали невѣсту доброю, да и доброю въ женахъ; а послѣ того убрали красоту ея подобіемъ злата съ пестротами сребра (Пѣсн. 1, 10). Теперь же, не усматривая въ ней ни одного изъ прежнихъ признаковъ, но отличая по высшимъ примѣтамъ, дивятся не только восхожденію, но и тому, откуда могла придти. Ибо сіе служитъ къ усиленію изумленія, что видятъ восходящею одну, и видимое уподобляется рощѣ деревъ. Имъ представляется, что видятъ выбѣгающія и вырастающія въ высоту стебла. Питаетъ же стебла сіи не тучная какая-либо и орошенная, но сухая, жаждущая, пустынная земля. Посему, въ чемъ же укореняются стебла сіи, и изъ чего растутъ? Корнемъ для нихъ служитъ ароматная пыль, а поливкою — испареніе благоуханій, орошающее рощу сію благовоніемъ. Сколько слово сіе заключаетъ въ себѣ похвалъ той, о которой засвидѣтельствовано подобное сему? Ибо то, что друзья Жениховы спрашиваютъ другъ друга о представшей ихъ взорамъ, какъ объ являющейся въ иномъ видѣ, а не въ прежнемъ образѣ, служитъ совершеннѣйшею похвалою преспѣянія въ добродѣтели, свидѣтельствуя о великомъ измѣненіи и превращеніи въ невѣстѣ къ лучшему. Ибо вотъ слова удивляющихся, вмѣняющихъ въ чудо этотъ, вопреки обычному виду цвѣтущій образъ: сія восходящая отъ пустыни (Пѣсн. 3, 6), какъ прежде мы видѣли, была черна, какъ же сложила съ себя очерненный образъ? Отъ чего бѣлоснѣжнымъ блистаетъ у нея лице? Пустыня, какъ видно, причиною сего; она сдѣлала то, что невѣста, подобно нѣкоему отпрыску, дала побѣги въ высоту; пустыня претворила ее въ такую красоту. Ибо не по случайному какому стеченію обстоятельствъ, и не по безразсудному какому жребію произошло восхожденіе ея на высоту; напротивъ того, собственными трудами, воздержаніемъ и попечительностію пріобрѣла красоту. Такъ нѣкогда и душа Пророка соделалась жаждущею Божественнаго источника, потому что плоть его, ставъ пустою, непроходною и безводною, ощутила въ себѣ Божественную жажду (Псал. 62, 2). Посему и невѣста тѣмъ самымъ, что восходитъ отъ пустыни, представляетъ о себѣ свидѣтельство, что внимательностію и воздержаніемъ вошла на великую и значительную высоту, и чрезъ это содѣлалась чудомъ для друзей Жениховыхъ, которые красоту ея объясняютъ многими подобіями, потому что однимъ и объять всего не возможно. И сперва уподобляютъ изящество ея стеблу, и стеблу не одному, но дѣлается уподобленіе примѣчаемыхъ въ ней чудесъ множеству деревъ, чтобы изображеніемъ рощи указывалось на многовидность и разнообразіе добродѣтелей. Потомъ въ образъ красоты берется кадильный дымъ, и притомъ не простый, но срастворенный изъ смирны и ливана, чтобы въ одно сливалась пріятность ихъ испареній, которыми изображается красота невѣсты. Новою для нея похвалою служитъ соединеніе сихъ ароматовъ. Смирна употребляется при погребеніи тѣлъ, а ливанъ по нѣкоей причинѣ освящается въ честь Богу. Посему намѣревающійся посвятить себя на служеніе Богу не иначе будеть ливаномъ, воскуряемымъ Богу, какъ развѣ содѣлается прежде смирною, то есть, умертвитъ уды свои, яже на земли (Кол. 3, 5), спогребшись Пріявшему за насъ смерть, и умерщвленіемъ удовъ на собственную свою плоть воспріявъ ту смирну, которая употреблена при погребеніи Господа (Іоан. 19, 39). А по совершеніи сего всякій видъ благоуханій добродѣтели, раздробленныхъ, какъ бы въ ступѣ какой, въ колесѣ жизни, производитъ изъ себя ту сладостную пыль, которую пріявъ съ дыханіемъ, благоуханнымъ дѣлается тотъ, кто исполненъ умащеннаго мѵромъ духа.

Послѣ свидѣтельства о красотѣ невѣсты, друзья Жениховы, уготовители чистаго брачнаго чертога, невѣстоводители непорочной невѣсты, показываютъ ей красоту царскаго одра, чтобы тѣмъ паче привести невѣсту въ вожделѣніе Божественнаго и пречистаго сожительства съ Царемъ. Вотъ описаніе царскаго одра, на который указывая невѣстѣ, представляютъ ея взору изображаемое въ словѣ; ибо говорятъ: се одръ Соломонь, шестьдесятъ сильныхъ окрестъ его отъ сильныхъ Израилевыхъ, вси имуще оружія, научены на брань: мужъ, оружіе его на бедрѣ его, отъ ужаса въ нощехъ (Пѣсн. 3, 7-8). Что сего сказанія объ одрѣ нѣтъ въ исторіи, ясно будетъ всякому изъ повѣствуемаго о Соломонѣ въ смыслѣ плотскомъ. Слово со всею точностію описало его дворецъ, трапезу и прочій образъ жизни въ продолженіе царствованія, но объ одрѣ не сказало ничего новаго и особеннаго; почему по всей необходимости должно не останавливаться въ толкованіи на буквѣ, но при тщательнѣйшемъ нѣкоемъ наблюденіи, отступивъ мыслію отъ вещественнаго значенія выраженій, обратить рѣчь къ духовному обзору. Ибо какое украшеніе для брачнаго одра составятъ шестьдесятъ оруженосцевъ, у которыхъ всѣ свѣдѣнія — военные страхи, а нарядъ — примкнутое при тѣлѣ оружіе и окружающій ихъ ночный ужасъ? Писаніе словомъ ужасъ, какой, какъ говоритъ оно, бываеть при сихъ оруженосцахъ, указываетъ на изступленную боязнь, происходящую отъ какихъ-то ночныхъ страхованій. Посему всячески должно отыскать въ сихъ реченіяхъ какій-либо смыслъ, сообразный съ обозрѣннымъ прежде. Какой же это смыслъ? Кажется, что Божественная красота имѣеть въ страшномъ достолюбезное, дѣлающееся видимымъ по противоположности красотѣ тѣлесной: ибо въ тѣлесной красотѣ влечеть къ вожделѣнію, что пріятно и усладительно на взглядъ и далеко отъ всякаго страшнаго и раздраженнаго расположенія, а оная пречистая красота есть страшное и изумляющее мужество. Поелику страстное и нечистое вожделеніе тѣлесное, имѣющее себѣ мѣсто въ плотскихъ членахъ, какъ разбойничье какое скопище, строитъ козни уму, и, уловивъ его въ свою волю, нерѣдко отводитъ въ плѣнъ, а это враждебно Богу, потому что, какъ говоритъ Апостолъ, мудрованіе плотское вражда на Бога (Рим. 8, 7), то слѣдуетъ любви Божественной происходить отъ противоположнаго тѣлесному вожделѣнію, такъ что, если послѣднимъ правятъ во всемъ вольность, изнѣженность и прихотливая роскошь, то устрашающее и изумляющее тамъ мужество дѣлается пищею Божественной любви. Ибо когда мужественное раздраженіе приведетъ въ ужасъ и обратитъ въ бѣгство засаду сластолюбія, тогда откроется чистая красота души, неоскверняемая никакою страстію тѣлеснаго вожделѣнія. Посему-то брачный одръ Царя по необходимости окружается оруженосцами, которыхъ опытность въ военномъ дѣлѣ и готовый при бедрѣ мечъ производять ужасъ и изумленіе въ омраченныхъ помыслахъ, подстерегающихъ ночью и во мрацѣ сострѣляющихъ правыя сердцемъ (Псал. 10, 2).

А что вооруженіе остѣняющихъ собою одръ истребительно для нечистыхъ удовольствій, это сдѣлается явнымъ изъ описанія, въ которомъ слово говоритъ: вси научени на брань: мужъ, оружіе его на бедрѣ его (Пѣсн. 3, 8). Ибо дѣйствительно, имѣя при бедрѣ привѣшенный мечъ, знающимъ можно, какъ надлежитъ, вести брань съ плотію и кровію. Да и не несвѣдущій въ понятіяхъ и загадочныхъ реченіяхъ Писанія по упоминанію о бедрѣ понимаетъ, конечно, означаемое, а именно, что мечъ есть Слово. Посему, кто препоясанъ симъ страшнымъ оружіемъ (разумѣю мечъ цѣломудрія), тотъ достолюбезенъ для нетлѣннаго одра, есть одинъ отъ сильныхъ Израилевыхъ, и достоинъ быть включеннымъ въ списокъ шестидесяти.

Не сомнѣваемся же, что и число сіе имѣетъ нѣкое таинственное значеніе; но это явно тѣмъ однимъ, кому благодать Духа открываетъ сокровенныя тайны. А мы утверждаемъ, что хорошо довольствоваться съ перваго взгляда усматриваемыми понятіями въ словъ, какъ узаконяетъ Моисей о Пасхѣ, чтобы употребившіе въ снѣдь снаружи видимыя мяса не касались съ пытливостію скрытаго въ костяхъ неясности (Исх. 12, 10). Если же кто вожделѣваетъ сокровенныхъ мозговъ слова; то пусть проситъ у Открывающаго сокровенное достойнымъ. Впрочемъ, чтобы не показалось, будто бы обходимъ слово безъ упражненія въ немъ, и не радимъ о Божіей заповѣди, повелѣвающей испытывать Божественныя Писанія (Іоан. 5, 39), сказанное о шестидесяти разсмотримъ такъ. Двѣнадцать жезловъ, по числу колѣнъ Израилевыхъ, берутся Моисеемъ по повелѣнію Божію; но всѣмъ предпочтенъ одинъ — какъ одинъ изъ всѣхъ прозябшій. Еще Іисусомъ Навиномъ берутся изъ Іордана камни въ равномъ числѣ съ колѣнами Израильскими, и ни одинъ изъ нихъ не отринутъ; потому что всѣ равночестно приняты во свидѣтельство таинства на Іорданѣ. Въ сихъ повѣствованіяхъ большая есть послѣдовательность; ибо слово показываетъ нѣкоторое преспѣяніе народа въ усовершенствованіи себя, такъ что въ началѣ законодательства нашелся одинъ живый и прозябшій жезлъ, прочіе же отринуты, какъ сухіе и безплодные; но по прошествіи долгаго времени, когда Израильтяне достигли точнѣйшаго уразумѣнія законныхъ имъ предписаній, такъ что поняли и приняли вторично совершенное надъ ними Іисусомъ обрѣзаніе, и когда каменный ножъ отъялъ у нихъ все нечистое (конечно же, разумный слушатель понимаетъ означаемое камнемъ и ножемъ): тогда, по утвержденіи въ нихъ законной и добродѣтельной жизни, какъ и естественно было ни одинъ изъ камней, взятыхъ во имя колѣнъ Израильскихъ, не оказался отринутымъ. Поелику же всегда надлежитъ домогаться приращенія благъ, то, когда прошло время, и силъ у Израиля стало больше, ибо въ предлагаемыхъ намъ изреченіяхъ Слово говорить о сильныхъ Израилевыхъ, тогда берется уже не по одному камню, или по одному жезлу, отъ колѣна, но, вмѣсто жезловъ или камней, отъ каждаго колѣна по пяти мужей воителей, наученыхъ на брань отъ сильныхъ Израилевыхъ, вооруженныхъ мечемъ, остѣняющихъ собою Божественный одръ, изъ которыхъ посему ни одинъ не бываетъ отринутъ, потому что пять дѣлаются начаткомъ каждаго колѣна, а это число, двѣнадцать разъ само съ собою сложенное, даеть полное число шестидесяти. Посему надобно, чтобы отъ каждаго колѣна пять страшныхъ оружеборцевъ стали хранителями царскаго одра, такъ что если бы не доставало до пяти, то не полное число не было бы и принято. Но нельзя ли, наконецъ, отважиться на разсужденіе о томъ, почему отъ каждаго колѣна вооружаются пять воиновъ, чтобъ стать стражами царскаго одра, и почему каждый изъ сихъ пяти по вооруженіи, привѣсивъ къ бедру мечъ, дѣлается страшнымъ для противоборствующихъ? Или очевидно, что единый камень замѣняють сіи пять оруженосцевъ, служа каждому чувству, имѣющему при себѣ, на пораженіе сопротивниковъ, приличный ему мечъ? Мечъ ока — всегда взирать ко Господу, смотрѣть прямо и не оскверняться никакимъ нечистымъ зрѣлищемъ. Оружіе также слуха — слышаніе Божественныхъ ученій и то, чтобъ не принимать никогда слухомъ суетнаго слова. Такъ можно и вкусъ, и осязаніе, и обоняніе вооружить мечемъ воздержанія, обороняя, чѣмъ слѣдуетъ, каждое изъ чувствъ. Отъ сего оцѣпенѣніе и ужасъ поражаютъ потемненные помыслы, для которыхъ удобнымъ временемъ строить козни душамъ служатъ ночь и тма, когда, — сказалъ Пророкъ, — дикіе звѣри съ лукавствомъ отъискивають себѣ пищу въ стадахъ Божіихъ, ибо сказано: положилъ еси тму, и бысть нощь, въ нейже пройдутъ вси звѣріе дубравніи: скимни рыкающіи восхитити (Псал. 103, 20-21). Поелику же всякій спасаемый дѣлается Израильтяниномъ: не вси бо сущiи отъ Израиля, сіи Израиль (Рим. 9, 6); напротивъ того, всякій, кто устремляетъ взоръ къ Богу, за такой образъ дѣйствія въ собственномъ смыслѣ называется симъ именемъ; взирающему же на Бога свойственно ни однимъ изъ чувствилищъ не обращаться ко грѣху (ибо никто не можетъ взирать на двоихъ господъ, но одному надлежитъ стать ненавистнымъ, если содѣлается любимымъ другой), то посему самому все спасаемое дѣлается единымъ одромъ Царя. Ибо, если всъ, содѣлавшіеся чистыми сердцемъ узрятъ Бога (Матѳ. 5.8), видящіе же Бога въ собственномъ смыслѣ бываютъ и именуются Израилемъ; а сіе имя по какой-то сокровенной причинѣ дѣлится на двѣнадцать колѣнъ: то полнота спасаемыхъ прекрасно слагается изъ числа шестидесяти, когда отъ каждой части берется одинъ, и этотъ одинъ по числу чувствъ дѣлится на пять оруженосцевъ. Посему-то одинъ Царевъ одръ окружаютъ всѣ облекшіеся во вся оружія Божія (Ефес. 6.11), всѣ содѣлавшіеся Израилемъ, и поелику, при представляемой повсюду въ двѣнадцати колѣнахъ доблести, вся полнота доблестныхъ слагается изъ числа шестидесяти; то всѣ единымъ чиноначальникомъ, Екклесіастомъ и Женихомъ счиняемые въ общеніе единаго тѣла, будутъ единый полкъ, единое воинство, единый одръ, то есть, одна Церковь, одинъ народъ, одна невѣста.

А что одръ есть упокоеніе спасаемыхъ, сему научаемся словомъ Господа, Который безъ стыда ударяющему въ двери ночью говоритъ: уже двери затворены суть, и дѣти со мною на ложи сутъ (Лук. 11, 7). Прекрасно же слово тѣхъ, которые съ оружіемъ правды преуспѣли въ безстрастіи, именуетъ дѣтьми, давая намъ знать чрезъ это, что благо, пріобрѣтаемое нашею попечительностію, есть не какое-либо иное съ сообщеннымъ естеству въ началѣ. Ибо и препоясавшійся мечемъ внимательностію къ добродѣтельной жизни устранилъ отъ себя страсть; и младенецъ по возрасту нечувствителенъ къ таковой страсти, потому что незрѣлость возраста не даетъ страсти мѣста. Посему вмѣстѣ можно дознавать, что есть при одрѣ оруженосцы, и что покоющіеся на одрѣ — младенцы; потому что одно безстрастіе въ тѣхъ и другихъ; одни не принимали въ себя страсти, а другіе удалили ее отъ себя; одни еще не познали, а другіе, обратившись и ставъ дѣтьми по безстрастію, воставили себя въ первобытное состояніе. Посему блаженное дѣло оказаться въ числѣ ихъ, содѣлавшись или младенцемъ, или оруженосцемъ, или истиннымъ Израильтяниномъ: Израильтяниномъ, какъ въ чистотѣ сердца взирающимъ на Бога; оруженосцемъ, какъ въ безстрастіи и чистотѣ охраняющимъ царевъ одръ, то есть, сердце свое, и младенцемъ, какъ покоющимся на блаженномъ ложѣ о Христѣ Іисусѣ Господѣ нашемъ. Ему слава во вѣки вѣковъ! Аминь.

Источникъ: Творенія святаго Григорія Нисскаго. Часть третья. — М.: Типографія В. Готье, 1862. — С. 148-172. (Творенія святыхъ отцевъ въ русскомъ переводѣ, издаваемыя при Московской Духовной Академіи, Томъ 39.)

Назадъ / Къ оглавленію раздѣла / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0