Святоотеческое наследие
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Святоотеческое наслѣдiе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Святые по вѣкамъ

Изслѣдованiя
-
I-III вѣкъ
-
IV вѣкъ
-
V вѣкъ
-
VI-X вѣкъ
-
XI-XV вѣкъ
-
Послѣ XV вѣка
-
Acta martyrum

Святые по алфавиту

Указатель
-
Свт. Іоаннъ Златоустъ
А | В | Г | Д | Е
-
З | И | І | К | Л
-
М | Н | О | П | Р
-
С | Т | Ф | Х | Э
-
Ю | Ѳ
Сборники

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - вторникъ, 27 iюня 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 13.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

IV ВѢКЪ

Свт. Григорій Нисскій († ок. 394 г.)
О дѣвствѣ.
Письмо, содержащее увѣщаніе къ добродѣтельной жизни.

Цѣль сего слова, — возбудить въ читателяхъ стремленіе къ добродѣтельной жизни. Такъ какъ брачная жизнь, по словамъ божественнаго апостола, окружена множествомъ развлеченій (1 Кор. 7, 32-35): то не безъ причины слово сіе представляетъ жизнь дѣвственную, какъ нѣкую дверь и входъ къ болѣе святому роду жизни, потому что вступившимъ въ жизнь брачную неудобно съ душевнымъ спокойствіемъ посвящать себя жизни божественной, а тѣмъ, которые совершенно удалились отъ сей бурной жизни, очень легко безъ всякаго развлеченія предаваться высочайшимъ упражненіямъ. Но поелику совѣтъ самъ по себѣ не имѣетъ достаточной силы къ убѣжденію, и никто одними только словами увѣщанія не склонитъ легко кого либо къ полезному, если напередъ не превознесетъ похвалами того, къ чему склоняетъ слушателя: то слово сіе начинаетъ похвалами дѣвству, и за тѣмъ переходитъ къ увѣщанію. Далѣе, такъ какъ хорошія качества въ каждомъ предметѣ болѣе бываютъ видны отъ сопоставленія его съ предметами противоположными: то необходимо здѣсь упоминается о трудностяхъ брачной жизни. Потомъ, какъ требуетъ того добрый порядокъ, предложено нѣкоторое начертаніе любомудренной жизни и доказано, что преданный мірскимъ заботамъ не можетъ оной достигнуть. Но такъ какъ въ отрѣшившихся отъ міра плотское вожделеніе не дѣйствуетъ; то естественно возникаетъ вопросъ: въ чемъ состоитъ истинно-вождѣленное благо, ради коего мы и получили отъ Зиждителя нашей природы желательную силу? По возможномъ раскрытіи сего, оказывается, какъ и слѣдуетъ, нужнымъ поискать, какой путь ведетъ къ достиженію онаго блага. Такимъ образомъ открывается, что истинное дѣвство, чистое отъ всякой грѣховной скверны, вполнѣ соотвѣтствуетъ тому, чего мы ищемъ, такъ что слово сіе, хотя въ срединѣ, повидимому, касается нѣкоторыхъ другихъ предметовъ, все обращено на похвалу дѣвству. Частныя же правила, которыя выполняются тщательно подвизающимися въ сей благочестивой жизни, во избѣжаніе длинноты слова, опущены: но предлагая убѣжденіе вообще, въ болѣе общихъ правилахъ заключили мы нѣкоторымъ образомъ и частныя, такъ чтобы и не опустить чего-либо необходимаго и избѣжать излишества. А такъ какъ всѣ привыкли охотнѣе приниматься за какое-либо занятіе, когда видятъ, что нѣкоторые прежде достигли въ немъ славнаго успѣха; то мы по необходимости упомянули и о святыхъ, просіявшихъ въ безбрачіи. Поелику же примѣры, заключающіеся въ повѣствованіяхъ, не столько имѣютъ силы возбуждать къ преспѣянію въ добродѣтели, сколько живой голосъ и оправдываемые на опытѣ примѣры добрыхъ дѣлъ: то мы въ концѣ слова по необходимости упомянули о благочестивѣйшемъ епископѣ и отцѣ нашемъ, который одинъ только можетъ научить насъ сему [1]. Упоминаніе о немъ сдѣлано не по имени, но нѣкоторыми чертами слово наше даетъ знать, что онъ есть тотъ самый, на кого указываемъ, — чтобы послѣдующіе читатели сего слова не сочли за безполезный совѣтъ повелѣніе вступившимъ въ сію жизнь относиться за наставленіями къ молодымъ; но чтобы они, взирая только на то одно, каковъ долженъ быть руководитель въ сей жизни, избирали себѣ путеводителями всегда такихъ мужей, на которыхъ благодать Божія всегда указываетъ какъ на вождей въ добродѣтельной жизни: такимъ образомъ они или найдутъ искомое благо, или не останутся въ невѣдѣніи касательно того, каковымъ оно должно быть.

Глава 1.
О томъ, что дѣвство выше похвалъ.

Священный образъ дѣвства, который уважается всѣми, полагающими совершенство въ чистотѣ, но усвояется одними тѣми, коимъ по благоволенію содѣйствуетъ благодать Божія въ семъ благомъ стремленіи, имѣетъ самъ въ себѣ подобающую ему похвалу, — въ синонимическомъ ему названіи: потому что слово — нерастлѣнность, употребляемое, обыкновенно, многими вмѣсто: дѣвство, указываетъ на чистоту его. Такъ изъ равнозначущаго имени можно уразумѣть превосходство такого дара: поелику хотя есть много дѣйствій добродѣтели, но одно только оно почтено названіемъ нерастлѣнности. Если же нужно и похвальными рѣчами почтить сей даръ великаго Бога, то для сего достаточно божественнаго апостола, который въ немногихъ словахъ заключилъ все превосходство похвалъ, когда украшенную симъ даромъ назвалъ святою и непорочною (1 Кор. 7, 34). Ибо если цѣль, которую имѣетъ въ виду это священное дѣвство, состоитъ въ томъ, чтобы быть непорочнымъ и святымъ, а сіи имена собственно и преимущественно употребляются для прославленія нетлѣннаго Бога: то какая можетъ быть похвала дѣвству выше той, что оно для тѣхъ, которые пріобщились его чистыхъ таинъ, оказывается нѣкоторымъ образомъ боготворящимъ, содѣлывая общниками славы единаго истинно-святаго и непорочнаго Бога соединившихся съ Нимъ чистотою и нетлѣніемъ. Тѣ же, которые распространяютъ длинныя похвалы дѣвству въ продолжительныхъ рѣчахъ, думая чрезъ то придать нѣчто къ красотѣ дѣвства, по моему сужденію, обманываютъ сами себя и поступаютъ вопреки своей цѣли, тѣми самыми похвалами, которыми думаютъ возвысить величіе дѣвства, дѣлая подозрительною истинную славу онаго. Ибо все, что величественно по своей природѣ, само собою возбуждаетъ удивленіе, нисколько не нуждаясь въ содѣйствіи слова, какъ напримѣръ: небо, солнце и все другое чудное въ мірѣ; а болѣе низкимъ предметамъ слово, будучи какъ бы подмостками, искуственными похвалами придаетъ нѣкоторый видъ мнимаго величія. Посему-то, часто удивленіе, возбуждаемое похвалами, становится подозрительно для людей, какъ поддѣльное. Итакъ дѣвству достаточно одной похвалы, — объявить его добродѣтелію выше всякихъ похвалъ, и выражать удивленіе къ его чистотѣ болѣе жизнію, нежели словомъ. Если же кто, по ревности къ прославленію, дѣлаетъ предметомъ похвалы дѣвство, тотъ, какъ кажется, думаетъ, что можетъ каплею своего пота увеличить безпредѣльное море, полагая, что человѣческимъ словомъ можно возвеличить такой даръ: онъ или не знаетъ своихъ силъ, или не понимаетъ того, что хвалитъ.

Глава 2.
О томъ, что дѣвство есть совершенство, свойственное Божескому и безтѣлесному естеству.

Нужно намъ много проницательности, чтобы понять превосходство такого дара, который мы разумѣемъ принадлежащимъ также нетлѣнному Отцу. То удивительно, что дѣвство обрѣтается и въ Отцѣ, Который и Сына имѣетъ, и родилъ Его безстрастно; усматривается также и въ Единородномъ Богѣ, — подателѣ нетлѣнія, какъ возсіявшее вмѣстѣ съ чистотою и безстрастіемъ Его рожденія; и опять равно удивительно, — мыслить о Сынѣ отъ дѣвства. Равнымъ образомъ усматривается дѣвство и въ естественной нетлѣнной чистотѣ Святаго Духа: ибо наименовавъ Его нетлѣннымъ и чистымъ, ты иными словами обозначилъ дѣвство. Оно сожительствуетъ со всякимъ премірнымъ естествомъ, какъ безстрастіе, составляя принадлежность горнихъ силъ, не отдѣляясь ни отъ чего Божественнаго и не сближаясь ни съ чѣмъ противнымъ. Ибо все, что по природѣ и расположенію склонно къ добродѣтели, непремѣнно украшается чистотою нетлѣнія: а все, что уклоняется въ противоположную сторону, и есть и именуется отпаденіемъ отъ чистоты. Итакъ, какая сила краснорѣчія сравнится съ величіемъ сего дара? Не должно ли нѣкоторымъ образомъ опасаться, чтобы чрезмѣрными похвалами не повредить его великому достоинству, возбудивъ въ слушателяхъ мнѣніе объ немъ менѣе высокое, нежели какое имѣли прежде? Итакъ хорошо будетъ, въ отношеніи къ дѣвству, оставить похвальныя рѣчи, поелику слово не можетъ соотвѣтствовать превосходству предмета; между тѣмъ легко и всегда помнить объ ономъ божественномъ дарѣ, и имѣть въ устахъ то благо, которое особенно и преимущественно принадлежитъ безтѣлесному естеству, но, по человѣколюбію Божію, даровано и тѣмъ, которые получили жизнь отъ плоти и крови, дабы павшее отъ страстнаго расположенія естество человѣческое, опять возставить и возвести къ горнему созерцанію, простерши оному причастіе чистоты, какъ бы нѣкую руку. Ибо потому, я думаю, и источникъ нетлѣнія, — Самъ Господь нашъ Іисусъ Христосъ не чрезъ бракъ вошелъ въ сей міръ, чтобы образомъ своего вочеловѣченія открыть ту великую тайну, что входъ и пришествіе Божіе можетъ и способна явить одна только чистота, которой не иначе можно кому-либо совершеннѣйшимъ образомъ достигнуть, какъ отрѣшившись всецѣло отъ плотскихъ страстей. Поелику что было съ непорочною Маріею тѣлеснымъ образомъ, когда полнота Божества во Христѣ возсіяла чрезъ Дѣву: то же бываетъ и со всякою душею ведущею дѣвственную жизнь по разуму; такъ какъ Господь не приходитъ болѣе въ тѣлесномъ видѣ (ибо не разумѣемъ ктому по плоти Христа (2 Кор. 5, 16), говоритъ Писаніе), но духовно вселяется и вводитъ съ Собою Отца, какъ говоритъ въ одномъ мѣстѣ (Іоан. 14, 23) Евангеліе. Итакъ, поелику такова сила дѣвства, что оно и на небесахъ у Отца духовъ пребываетъ, и съ премірными силами торжествуетъ и къ человѣческому спасенію имѣетъ отношеніе, — потому что собою вводитъ Бога въ общеніе съ человѣческою жизнію, а человѣка окриляетъ желаніемъ небеснаго и дѣлается какъ бы нѣкоторою связью содружества человѣка съ Богомъ, приводя своимъ посредствомъ столь далеко отстоящее другъ отъ друга по естеству въ согласіе, — то какая сила слова будетъ въ состояніи объять величіе столь чуднаго предмета? Но такъ какъ нелѣпо совершенно уподобиться безсловеснымъ и безчувственнымъ животнымъ, и оказаться однимъ изъ двухъ: или не понимающимъ красотъ дѣвства, или нечувствительнымъ и равнодушнымъ къ ощущенію сихъ красотъ: то мы готовы охотно сказать объ немъ немногое, потому что во всемъ надо повиноваться власти того, кто далъ приказаніе. Впрочемъ никто не долженъ требовать отъ насъ высокопарныхъ рѣчей: если бы мы и желали того, не могли бы, потому что не приготовлены къ такого рода рѣчамъ. Да если бы и могли говорить напыщенно, то предпочли бы краткую рѣчь предъ тѣмъ, что вообще не приноситъ пользы. Ибо разумный человѣкъ долженъ во всемъ искать не того, что бы возбуждало къ нему удивленіе преимущественно предъ другими, но того, что могло бы принести пользу какъ ему самому, такъ и прочимъ.

Глава 3.
Воспоминаніе трудностей брачной жизни и указаніе на то, то писатель сего слова не безбраченъ.

О, если бы возможно было и мнѣ отъ сего занятія получить какую-либо пользу! Съ большимъ усердіемъ предался бы я сему труду, если бы, при составленіи сего слова, трудился съ надеждою, по слову Писанія, вкусить плода отъ своего оранія и молотьбы (1 Кор. 9, 10). Но теперь нѣкоторымъ образомъ знаніе красотъ дѣвства для меня напрасно и безполезно, какъ плоды для вола, съ намордникомъ идущаго на гумно; или какъ для жаждущаго — со скалъ текущая вода, когда она для него недостижима. Блаженны тѣ, во власти коихъ избирать лучшее, и кои не заключили себя какъ бы въ стѣнахъ, вступивъ въ брачную жизнь, подобно намъ, которые какъ бы нѣкоторою бездною отдѣлены отъ славы дѣвства, къ которому не можетъ возвратиться никто, кто хотя однажды сдѣлалъ шагъ въ мірскую жизнь. Посему, мы только зрители чужихъ совершенствъ и свидѣтели блаженства другихъ. Если мы даже и правильно судимъ о дѣвствѣ, то испытываемъ тоже, что повара и слуги, которые для стола богатыхъ приготовляютъ роскошную пищу другимъ, но сами ни къ одному изъ приготовленныхъ яствъ не прикасаются. Какое было бы блаженство, если бы случилось не такъ, и мы не опоздали узнать сіе благо! Подлинно ревнуютъ о семъ благѣ и дѣлаютъ больше всякаго требованія и желанія тѣ, коимъ не заграждена возможность наслаждаться сими благами! Мы же, подобно тѣмъ, которые, сопоставляя свою бѣдность съ жизнію богатыхъ, болѣе тяготятся своимъ настоящимъ положеніемъ и труднѣе переносятъ оное, — чѣмъ больше познаемъ богатство дѣвственной жизни, тѣмъ больше оплакиваемъ иную жизнь, чрезъ сравненіе съ лучшимъ ясно видя, сколько и какихъ благъ не достаетъ у насъ. Не говорю о тѣхъ только благахъ, которыя ожидаютъ въ послѣдствіи ведущихъ жизнь добродѣтельную, но и о тѣхъ, которыя относятся къ настоящей жизни; ибо если кто захочетъ тщательно изслѣдовать различіе сей жизни отъ жизни дѣвственной, то найдетъ почти столь же великое между ними различіе, какое находится между предметами небесными и земными. Истину сихъ словъ могутъ знать всѣ, которые внимательно всматривались въ самое дѣло. Но откуда приличнѣе начать повѣствованіе о сей скорбной жизни? Или какъ представить на видъ обыкновенныя слѣдствія оной, которыя извѣстны всѣмъ людямъ по опыту, но которыя природа, не знаю, какъ съумѣла скрыть отъ самихъ извѣдавшихъ оныя, такъ что люди, у которыхъ они есть, добровольно не знаютъ ихъ? Хочешь, чтобы мы начали съ пріятнѣйшей стороны? Итакъ главное, чего особенно ищутъ въ бракѣ, — это пріятное сожительство. Пусть будетъ такъ; и мы опишемъ бракъ счастливѣйшій во всѣхъ отношеніяхъ: знатный родъ, достаточное богатство, возрастъ взаимно соотвѣтствующій, самый цвѣтъ красоты, нѣжную любовь и притомъ такую, какую только можно представить у одного лица къ другому, пріятное оное соревнованіе, по которому одинъ старается превзойти другаго въ любви: присоединимъ ко всему этому славу, власть, знатность и все, что угодно. Но посмотри и на скорбь, которая по необходимости соединена съ исчисленными удовольствіями и мало-по-малу поядаетъ оныя.

Не говорю о зависти, которая преслѣдуетъ живущихъ счастливо, также — о томъ, что видимое благополучіе въ жизни легко подвергается коварству людей, — и что всякій, не получившій такой же счастливой доли, питаетъ естественную какую-то ненависть къ тому, кто больше его имѣетъ; и что чрезъ это самое, въ слѣдствіе подозрительности, жизнь доставляетъ болѣе печали, нежели удовольствія тѣмъ, которые представляются намъ благоденствующими. Но допустимъ, что и зависть не дѣйствуетъ противъ нихъ, — хотя трудно найти человѣка, который бы достигалъ вмѣстѣ того и другаго: чтобы и счастливъ былъ преимущественно предъ другими и избѣгалъ зависти. Предположимъ, если угодно, что жизнь ихъ свободна отъ всѣхъ такого рода непріятностей, и посмотримъ, могутъ ли быть счастливыми живущіе и въ такомъ благополучіи. Какая же, скажешь, еще можетъ быть печаль, когда даже и зависть не касается сихъ счастливцевъ? То самое, говорю, что они наслаждаются счастіемъ во всемъ въ жизни, и есть побужденіе къ скорби. Ибо, доколѣ они суть люди, — сіи смертныя и тлѣнныя созданія, доколѣ видятъ гробы тѣхъ, отъ коихъ родились, съ ихъ жизнію, если хотя немного способны размыслить о ней, неразрывно соединена печаль; ибо непрестанное ожиданіе смерти, никакими вѣрными признаками неопредѣленной, но по неизвѣстности будущаго всегда также страшной какъ бы и наступающая, всегда возмущаетъ настоящую радость, страхомъ ожидаемаго отравляя всякое благополучіе. Если бы возможно было прежде испытанія знать испытанное, если бы можно было другимъ какимъ-либо образомъ проникнуть въ сію жизнь и увидѣть, чтó она такое; то какъ бы сильно было бѣгство отъ брака къ дѣвству? Какая бдительность и осторожность, чтобы не впасть какъ нибудь въ сіи неизбѣжныя сѣти, трудности которыхъ невозможно точно знать никому, кто самъ не былъ въ этихъ тенетахъ! Ибо ты увидалъ бы, если бы можно было видѣть безопасно, большое смѣшеніе противоположностей: смѣхъ растворенъ слезами, печаль смѣшена съ радостію; повсюду сопутствуетъ ожиданіе смерти и отравляетъ каждое удовольствіе. Когда женихъ смотритъ на любимое лице, тотчасъ же непремѣнно является у него и страхъ разлуки; когда слышитъ пріятнѣйшій голосъ, представляетъ въ умѣ, что нѣкогда его не услышитъ; когда радуется при взглядѣ на красоту, тогда особенно дрожитъ въ ожиданіи плача. Если обратимъ вниманіе на то, что цѣнятъ юноши и чѣмъ увлекаются неразумные, какъ-то: на глазъ, украшенный рѣсницами, на бровь, облегающую глазъ, на нѣжную и язящную форму щекъ, на губы, естественнымъ румянцемъ окрашенныя, на волосы, золотистые и густые, различными плетеніями украшающіе голову, и на всю вообще оную временную красоту: то, если въ комъ есть хотя сколько нибудь разсудка, непремѣнно представитъ въ душѣ своей и то, что оная красота нѣкогда разрушившись погибнетъ, обратится въ ничто, вмѣсто видимаго теперь сдѣлается гнусными и безообразными костями, не оставивъ никакого ни слѣда, ни памятника, ни остатка настоящаго цвѣтущаго вида.

Если кто размыслитъ объ этомъ и подобномъ сему, тотъ можетъ ли жить въ веселіи? Не ужели онъ будетъ довѣрять настоящимъ своимъ благамъ какъ всегда пребывающимъ? Не ясно ли изъ сего открывается, что таковый будетъ какъ бы гоняться за обманчивыми сновидѣніями и недовѣрчиво относиться къ сей жизни, взирая на видимое какъ на чуждое? Конечно понимаешь, если только можешь сколько нибудь судить о существующихъ предметахъ, что ничто изъ являющагося намъ въ жизни не является такимъ, каково есть, но по обманчивому представленію показывается одно вмѣсто другаго, обманывая обращающихся къ нему съ надеждами и укрываясь подъ ложнымъ видомъ являемаго, пока чрезъ внезапное измѣненіе не окажется чѣмъ-то дугимъ вопреки человѣческой надеждѣ, которая по ошибкѣ раждается у неразумныхъ. Итакъ, какого наслажденія окажутся достойными пріятности сей жизни для того, кто подумаетъ объ этомъ? Будетъ ли на самомъ дѣлѣ ощущать сіи пріятности такъ разсуждающій, и будетъ ли увеселяться кажущимися ему благами? Всегда возмущаемый страхомъ перемѣны не будетъ ли пользоваться настоящими благами, безъ ощущенія удовольствія? Опускаю предзнаменованія, сны, предвѣщанія и прочія подобнаго рода нелѣпости, чтó все по суетному обычаю наблюдается и принимается въ худую сторону. Но вотъ наступаетъ время родовъ для молодой женщины; — и это дѣло считается не рожденіемъ дитяти, но приближеніемъ смерти; потому что въ родахъ грозитъ смерть беременной, и часто это худое предзнаменованіе не обманываетъ ихъ; прежде нежели они отпраздновали день рожденія, прежде нежели вкусили какое нибудь изъ ожидаемыхъ благъ, вдругъ радость измѣнилась въ плачь. Еще пылая любовію и желаніями, еще будучи въ цвѣтѣ лѣтъ, не испытавъ еще удовольствій сей жизни, они, какъ будто въ какой-то сонной мечтѣ, вдругъ лишаются всего, что имѣли въ рукахъ. Что же далѣе? Брачное ложе опустошается домашними, какъ врагами, и вмѣсто постели красуется гробъ и смерть. При этомъ безполезныя вопли, напрасныя всплескиванія рукъ, воспоминанія о прежней жизни, проклятія тѣмъ, которыя совѣтовали вступить въ бракъ, жалобы на друзей, которые не воспрепятствовали; въ большой винѣ родители, если находятся въ живыхъ; если же нѣтъ, то негодованіе на жизнь человѣческую, обвиненіе всей природы, великій ропотъ и негодованіе на самое божественное Провидѣніе; борьба съ самимъ собою, война съ тѣми, которые увѣщаваютъ; ничто не сдерживаетъ глупѣйшихъ рѣчей и дѣлъ. А часто у тѣхъ, у которыхъ страсть беретъ перевѣсъ, и отъ излишней печали теряется разсудокъ, эта сцена оканчивается еще прискорбнѣйшимъ концемъ, — когда несчастный не въ состояніи пережить своего несчастія.

Но оставимъ это; предположимъ лучшее: опасность родовъ миновалась, и у супруговъ родился сынъ, — это отображеніе красоты родителей. Что же? Уменьшилась ли чрезъ это причина печали? Не болѣе ли увеличилась? Ибо и прежній страхъ имѣетъ еще силу и прибавился новый, — за дитя, чтобы не случилось чего-либо непріятнаго во время его воспитанія, чтобы какой-нибудь несчастный случай, какое-нибудь непредвидѣнное обстоятельство не причинили или болѣзни, или уродства или другой какой бѣды. Это одинаково относится къ обоимъ родителямъ: но кто исчислитъ принадлежащее собственно супругѣ? Мы опустимъ обыкновенное и всѣмъ извѣстное, какъ-то: тяжесть беременеости, опасность во время родовъ, труды при воспитаніи, и, — что сердце ея соединено неразрывно съ рожденнымъ дитятею, такъ что если она мать многихъ дѣтей, то душа ея разрывается на столько, сколько ихъ находится числомъ; случившіяся съ ними несчастія она чувствуетъ своимъ сердцемъ. Все сіе и подобное, всѣмъ извѣстное, кто можетъ выразить? Но поелику по божественному опредѣленію, жена не госпожа себѣ, но имѣетъ обращеніе къ тому, кто обладаетъ ею посредствомъ брака (Быт. 3, 16): то если она хотя на короткое время разлучится съ нимъ, какъ бы отторгшись отъ главы, не выноситъ одиночества; и малѣйшее удаленіе отъ мужа кажется ей нѣкоторымъ ожиданіемъ вдовьей жизни. Тотчасъ страхъ отчаянія замѣняетъ самыя лучшія надежды, и потому глазъ ея, полный смущенія и опасенія, прикованъ къ двери дома; слухъ наблюдаетъ за шепотомъ людей; сокрушается сердце раздираемое страхомъ, и прежде нежели получено какое нибудь извѣстіе, одинъ шорохъ у дверей, или воображаемый или на самомъ дѣлѣ случившійся, какъ какой нибудь вѣстникъ злополучія, вдругъ приводитъ въ смущеніе душу. Можетъ быть внѣ дома все благополучно и не случилось ничего, достойнаго страха: но душевное уныніе предваряетъ сіе извѣстіе и отъ пріятныхъ ожиданій обращаетъ мысль къ противоположнымъ. Такая жизнь счастливыхъ людей далеко не можетъ сравниться съ свободою дѣвства. Но много еще болѣе тяжкаго слово наше прошло молчаніемъ. Ибо часто также она, еще юная лѣтами, еще сіяющая красотою невѣсты, еще можетъ быть краснѣющая при входѣ жениха и стыдливо взирающая на него, когда и страсть, сдерживаемая стыдомъ въ своемъ обнаруженіи, обыкновенно бываетъ пламеннѣе, — вдругъ дѣлается вдовою, несчастною, одинокою и оправдываетъ на себѣ всѣ эти страшныя названія; и вотъ ее, одѣтую доселѣ въ свѣтлую, блестящую и нарядную одежду, случившееся внезапно несчастіе облекаетъ въ черное платье и повергаетъ въ скорбь, совлекши брачныя украшенія. За тѣмъ вмѣсто свѣтлости мракъ въ спальной комнатѣ, жалобныя вопли и рыданія, ненависть къ тѣмъ, которые хотятъ утишить скорбь; лишеніе себя пищи, изнеможеніе тѣла, упадокъ духа, желаніе смерти, часто сильное довести до самой смерти. Если же со временемъ несчастіе сіе нѣсколько смягчается; то опять другая бѣда: остаются ли дѣти, или нѣтъ. Если остаются, то они конечно сироты, и потому жалки, и чрезъ нихъ скорбь снова оживаетъ; если же ихъ не осталось, то совершенно исчезаетъ напоминаніе объ умершемъ, и это несчастіе выше всякаго утѣшенія. Опускаю другія бѣдствія вдовства: ибо кто можетъ всѣ оныя подробно исчислить? Не говорю о врагахъ домашнихъ; одни обижаютъ несчастную, другіе радуются ея одиночеству и съ удовольствіемъ злымъ окомъ взираютъ на разрушающійся домъ, на слугъ, ни о чемъ не заботящихся, и на все прочее, чего такъ много можно видѣть при подобныхъ несчастіяхъ. Отъ этого многія, по необходимости, рѣшаются вторично испытать подобныя бѣдствія, не вынося ядовитаго смѣха людей и какъ бы думая своими несчастіями отмстить ихъ огорчившимъ. Многія же помня, что случилось прежде, лучше соглашаются все сіе переносить, нежели въ другой разъ подвергнуться подобнымъ несчастіямъ. И если хочешь знать трудности брачной жизни, послушай, что говорятъ опытомъ узнавшія сію жизнь: какъ онѣ ублажаютъ жизнь тѣхъ, кои съ начала избрали дѣвственную жизнь, а не какимъ-либо несчастіемъ узнали, что лучше; потому что дѣвство недоступно всѣмъ этимъ бѣдствіямъ: оно не плачетъ о сиротствѣ; оно всегда вмѣстѣ съ нетлѣннымъ Женихомъ; всегда радуется порожденіямъ благочестія; по истинѣ въ домѣ своемъ видитъ постоянно изобиліе всего, что ни есть самаго прекраснаго, потому что въ немъ всегда присутствуетъ и обитаетъ Владыка дома; смерть причиняетъ не разлуку, но соединеніе съ Любимымъ; ибо когда разрѣшается, тогда бываетъ со Христомъ, какъ говоритъ апостолъ (Флп. 1, 23).

Такъ какъ мы отчасти изслѣдовали состояніе людей, счастливыхъ въ брачной жизни, то время коснуться нашимъ словомъ и другихъ сторонъ жизни, гдѣ гнѣздится и бѣдность, и невзгоды и другія несчастія человѣческихъ скорбей, какъ-то: уродства, болѣзни и другое, что составляетъ удѣлъ человѣческой жизни. Всѣхъ таковыхъ злополучій живущій самъ по себѣ или избѣгаетъ не испытавъ ихъ, или равнодушно переноситъ оныя; такъ какъ вниманіе его сосредоточено на самомъ себѣ и не отвлекается заботами ни къ чему другому. А у кого вниманіе раздѣлено между собою и дѣтьми, тотъ часто и досуга не имѣетъ оплакивать свои несчастія, потому что забота о любимыхъ имъ наполняетъ все его сердце. Но не лишнее ли дѣло подробно говорить о томъ, что само но себѣ ясно? Ибо если такія затрудненія и бѣдствія сопряжены съ тѣмъ, что кажется намъ благополучіемъ, то что же заключить о противномъ? Всякое описаніе словами, которое рѣшается представить на лицо жизнь таковыхъ людей, ниже истины. Можно впрочемъ немногими словами выразить многія бѣдствія сей жизни: потому что тѣ, которые въ жизни получили жребій, противоположный кажущимся счастливыми, имѣютъ скорби противоположныя. У счастливыхъ жизнь возмущаетъ ожидаемая или уже наступающая смерть; а для сихъ отдаленіе отъ смерти есть несчастіе, и хотя жизнь ихъ расходится въ противоположныя стороны, но уныніе сопровождаетъ тѣхъ и другихъ къ тому же концу. Такимъ образомъ бракъ влечетъ за собою разнообразныя и различныя бѣдствія: ибо одинаково скорбятъ люди, имѣютъ ли дѣтей или не надѣются имѣть ихъ, и опять живы ли они или умерли. Одинъ утѣшается дѣтьми, но не имѣетъ средствъ къ ихъ пропитанію: у другаго недостаетъ наслѣдника имѣнію, надъ увеличеніемъ котораго онъ много трудился, — и то, что составляетъ благополучіе для одного, есть несчастіе для другаго; каждый изъ нихъ желаетъ имѣть то, чѣмъ, какъ видишь, тяготится другой. У одного умеръ любимый сынъ, у другаго живъ, но распутный. Оба жалки: одинъ плачетъ о смерти сына, другой — о жизни. Опускаю зависть и ссоры, отъ истинныхъ или мнимыхъ причинъ происходящія; какими скорбями и бѣдствіями онѣ кончаются! Кто все это въ точности можетъ исчислить? Если же хочешь знать, что дѣйствительно такихъ золъ полна жизнь человѣческая, не требуй отъ меня древнихъ повѣствованій, которыя поэтамъ дали содержаніе для трагедій; ибо онѣ по крайней нелѣпости считаются баснями: въ нихъ заключаются дѣтоубійства, пожиранія чадъ, убійства мужей, убійства матерей, закланія братьевъ, беззаконныя снѣшенія и всякаго рода нарушеніе естественныхъ законовъ. Повѣствователи древностей начинаютъ свой разсказъ объ этомъ нарушеніи съ браковъ и заключаютъ оный такого рода бѣдствіями.

Но оставивъ все это, посмотри на печальныя явленія, совершающіяся на сценѣ настоящей жизни, которыхъ виновникомъ для людей служитъ бракъ. Поди въ судилища, прочитай законы, относящіеся сюда: въ нихъ ты найдешь неслыханныя дѣла, совершающіяся въ брачной жизни. Когда ты слышишь врачей, разсуждающихъ о различныхъ болѣзняхъ, то узнаешь о слабости человѣческаго тѣла; понимаешь, сколько и къ какимъ болѣзнямъ оно расположено: такъ когда ты читаешь законы и видишь многоразличныя преступленія брачной жизни, за которыя они опредѣляютъ наказанія, тогда вѣрно узнаешь особенности, принадлежащія браку; ибо ни врачь не лечитъ болѣзней несуществующихъ, ни законъ не наказываетъ преступленій не совершаемыхъ.

Глава 4.
О томъ, что все нестроеніе въ сей жизни получаетъ начало отъ брака; здѣсь же (разсуждается) и о томъ, каковъ долженъ быть тотъ, кто отрѣшился отъ брачной жизни.

Скажу болѣе, для чего немногими словами обличить нелѣпость сей жизни, ограничивъ исчисленіе бѣдствій одними прелюбодѣяніями, раздорами и коварствами? Ибо мнѣ кажется по высшему и истинному разумѣнію, что всякое зло въ жизни, усматриваемое во всѣхъ дѣлахъ и занятіяхъ, не можетъ имѣть никакой власти надъ человѣческою жизнію, если кто самъ себя не подчинитъ неволѣ брачной жизни. Истину сихъ словъ можно объяснить такимъ образомъ. Кто чистымъ окомъ душевнымъ уразумѣлъ обманчивость сей жизни и возвысился надъ тѣмъ, къ чему здѣсь стремятся; кто, какъ говоритъ апостолъ, все презрѣлъ какъ зловонный соръ (Флп. 3, 8), и чрезъ удаленіе отъ брака отрѣшился нѣкоторымъ образомъ отъ всей жизни: тотъ не имѣетъ никакого общенія съ пороками человѣческими, — разумѣю любостяжаніе и зависть, гнѣвъ и ненависть, желаніе суетной славы и все другое подобнаго рода. Кто всего такого чуждъ и совершенно свободенъ и проводитъ жизнь мирную, тотъ не имѣетъ ничего, за что бы могъ спорить съ ближними по зависти, потому что онъ ничего такого не касается, отъ чего раждается въ жизни зависть. Возвысившись своею жизнію надъ всѣмъ міромъ и почитая одну только добродѣтель безцѣннымъ для себя стяжаніемъ, онъ проводитъ жизнь мирную, безъ печалей и борьбы. Потому что сокровище добродѣтели, хотя въ немъ принимаютъ участіе всѣ людй, каждый по своимъ силамъ, вполнѣ удовлетворяетъ ищущихъ его; не таково земное сокровище, которое когда дѣлятъ его на части, сколько прибавляютъ къ одной части, столько же отнимаютъ у другой, и избытокъ у одного сопровождается уменьшеніемъ участвующаго въ долѣ: отсюда борьба за бóльшую часть, отсюда въ слѣдствіе уменьшенія возникаетъ между людьми ненависть. А въ ономъ сокровищѣ, стремленіе пріобрѣсть больше не возбуждаетъ зависти; и восхитившій больше не наноситъ никакого ущерба тому, кто считаетъ себя достойнымъ равной части: но по мѣрѣ того, какъ кто вмѣщаетъ, и самъ удовлетворяется въ своемъ благомъ желаніи и богатство добродѣтелей не оскудѣваетъ у имѣвшихъ оное прежде. Итакъ кто имѣетъ въ виду такого рода жизнь, и сокровище свое полагаетъ въ добродѣтели, которая никакимъ предѣломъ человѣческимъ не ограничивается: тотъ допуститъ ли когда нибудь своей душѣ увлечься чѣмъ нибудь низкимъ и презрѣннымъ? Будетъ ли съ удивленіемъ смотрѣть на земное богатство, или на могущество человѣческое, или на другое что нибудь, къ чему по неразумію стремятся люди? Если кто по низости духа расположенъ еще къ таковымъ предметамъ, тотъ внѣ сего лика, и о немъ будетъ наша рѣчь. Но кто мудрствуетъ о горнемъ и возносится къ Богу, тотъ конечно выше всего этого, и у него нѣтъ обыкновенно повода увлечься въ обманъ относительно сихъ предметовъ, — я говорю о бракѣ. Ибо желаніе быть выше другихъ, гордость — эта тяжкая страсть, которую если кто назоветъ корнемъ всякаго грѣховнаго терна, не погрѣшитъ въ истинѣ, получаетъ начало болѣе всего отъ брака. Потому что большею частію бываетъ, что причиною любостяжанія родные, а въ славолюбіи и честолюбіи вина сего порока въ породѣ, когда честолюбецъ хочетъ показаться не ниже своихъ предковъ и считаться великимъ у потомковъ, желая, чтобы говорила о немъ его потомство дѣтямъ. Точно также и прочіе, какіе ни есть, недуги душевные: зависть, злопамятство, ненависть и другіе того же рода, зависятъ отъ той же причины. Всѣ таковые пороки неразлучны съ тѣми, которые привязаны къ брачной жизни. Отрѣшившійся отъ оныхъ, какъ бы съ нѣкотораго возвышеннаго мѣста издали взирая на человѣческія страсти, оплакиваетъ слѣпоту тѣхъ, которые поработили себя такой суетѣ и за великое почитаютъ благополучіе тѣлесное; ибо когда видитъ какого нибудь человѣка знаменитаго чѣмъ либо въ жизни, славящагося почестями, или богатствомъ, или властью, посмѣвается безумію гордящихся этимъ, и исчисляетъ кратковременность человѣческой жизни, опредѣляя срокъ ея согласно съ словами псалмопѣвца (Псал. 80, 10): потомъ сравнивая малое сіе продолженіе жизни съ безконечными вѣками, сожалѣетъ о глупости того, кто предается своею душею такимъ презрѣннымъ, низкимъ и скоропреходящимъ предметамъ. Ибо что изъ здѣшняго стóитъ названія блага? Честь ли, которой многіе домогаются? Развѣ придаетъ она что нибудь большее почетнымъ лицамъ? Смертный остается смертнымъ, воздаютъ ли ему почесть, или нѣтъ. Или, — обладаніе многими десятинами земли? Приведетъ ли это обладателя къ какому благодѣтельному концу, кромѣ того, что сей безумецъ будетъ считать своею собственностію нисколько ему непринадлежащее; отъ великой жадности онъ, какъ видно, не знаетъ, что по истинѣ Господня есть земля, и исполненіе ея (Псал. 23, 1); ибо Царь всея земли Богъ (Псал. 46, 8): людямъ же, страсть къ любостяжательности, ложно приписываетъ имя господства надъ тѣмъ, что никакъ не принадлежитъ имъ. Ибо земля, какъ говоритъ мудрый Екклесіастъ, во вѣкъ стоитъ (Еккл. 1, 4), служа всѣмъ поколѣніямъ поперемѣнно и питая раждающихся на ней: а люди, не имѣя даже власти сами надъ собой, но завися во всемъ отъ воли міроправителя, входя въ жизнь, когда не вѣдаютъ о томъ, и опять уходя изъ нея, когда не желаютъ, по великой суетности почитаютъ себя обладателями земли, которая всегда пребываетъ, тогда какъ они поперемѣнно то являются, то погибаютъ. Итакъ кто видитъ все это и потому презираетъ все, что считается почетнымъ у людей и къ одной только божественной жизни имѣетъ любовь, тотъ, зная, что всяка плоть сѣно и всяка слава человѣческа яко цвѣтъ травный (Ис. 40, 6), сочтетъ ли когда нибудь достойнымъ заботы сѣно, днесь сущее (Матѳ. 6, 30), и котораго завтра не будетъ? Правильно понимающій божественные предметы знаетъ, что не только дѣла человѣческія не имѣютъ постоянства, но даже и весь міръ не останется навсегда такимъ же, а потому смотритъ на жизнь сію, какъ на чуждую и временную: поелику небо и земля, по слову Спасителя, прейдутъ (Матѳ. 24, 35), и все по необходимости потерпитъ измѣненіе. Посему онъ, доколѣ находится въ сей хижинѣ, какъ говоритъ апостолъ о тѣлѣ указывая на его кратковременность (2 Кор. 5, 1), тяготясь настоящею жизнію, скорбитъ о томъ, что пребываніе сіе у него продолжается (ст. 2-4). Также поступаетъ и псалмопѣвецъ въ своихъ божественныхъ пѣсняхъ; ибо по истинѣ, обитающіе на время жизни въ сихъ храминахъ живутъ во тмѣ: посему пророкъ въ скорби о продолженіи сего обитанія говоритъ: увы мнѣ, яко пришельствіе мое продолжися (Псал. 119, 5). Причиною же такой скорби онъ полагаетъ тму, потому что мы знаемъ, что тма на еврейскомъ языкѣ именуется кидаръ. Ибо, по истинѣ, люди, какъ бы одержимые какимъ либо ночнымъ мракомъ, до того слѣпы въ различеніи обмана, что не знаютъ, что все, почитаемое почтеннымъ въ сей жизни, или противоположнымъ тому, существуетъ только въ одномъ представленіи неразумныхъ, но само по себѣ не имѣетъ никакого значенія: ни низкое происхожденіе, ни благородство рода, ни слава, ни знатность, ни подвиги предковъ, ни надменность настоящимъ, ни власть надъ другими, ни подчиненіе власти другихъ. Богатство и роскошь, бѣдность и нужда и всѣ несоотвѣтствія жизни, людямъ неопытнымъ, которые измѣряютъ предметы чувствомъ удовольствія, представляются имѣющими великое различіе; но для человѣка съ умомъ возвышеннымъ все представляется совершенно равнымъ, и ничто не предпочтительнѣе другаго; потому что цѣль жизни одинаково достигается при противоположныхъ состояніяхъ, и каждый изъ удѣловъ жизни, имѣетъ одинаковую силу и къ добродѣтельной и къ порочной жизни: оружіи десными и шуими, славою и безчестіемъ, какъ говоритъ апостолъ (2 Кор. 6, 7-8). Посредствомъ ихъ человѣкъ съ очищеннымъ умомъ и понимающій истину вещей правильно совершаетъ путь, проходя отъ рожденія до конца жизни опредѣленное ему время, и по обычаю путешественниковъ, простираясь все далѣе, мало обращаетъ вниманія на представляющіеся ему предметы. Ибо у путешественниковъ обычай, — одинаково спѣшить къ цѣли путешествія, проходятъ ли они лугами и обработанными полями, или пустынными и дикими мѣстами; ни пріятное ихъ не задерживаетъ, ни непріятное не останавливаетъ. Такъ и онъ неуклонно будетъ стремиться къ предположенной себѣ цѣли, не развлекаясь ничѣмъ встрѣчающимся на пути, но взирая только на небо пройдетъ теченіе жизни, подобно какому нибудь искусному кормчему направляя корабль ея къ высшей цѣли. Напротивъ, кто имѣетъ грубый умъ, и смотритъ долу и преклонился душею къ тѣлеснымъ удовольствіямъ, какъ животныя къ корму, живетъ только для чрева и для того, что въ связи съ чревомъ, удалился отъ жизни Божіей, чуждъ обѣтованія завѣтовъ и ничего другаго не считаетъ благомъ, кромѣ тѣлесныхъ наслажденій: тотъ, и всякій таковый во тьмѣ ходитъ, какъ говоритъ Писаніе (Іоан. 12, 35); потому что дѣлается изобрѣтателемъ золъ въ сей жизни, въ числѣ которыхъ заключается и любостяжаеіе, и необузданность страстей, и неумѣренность въ удовольствіяхъ, всякое любоначаліе и стремленіе къ суетной славѣ и прочее скопище страстей, живущихъ вмѣстѣ съ человѣкомъ; потому что въ сихъ порокахъ одинъ какъ бы держится за другой и въ кого входитъ одинъ, въ того, какъ бы влекомые какою-то естественною необходимостію, входятъ непремѣнно и прочіе. Какъ въ цѣпи, когда потянутъ первое звѣно, прочія не могутъ оставаться въ покоѣ внѣ круговаго сцѣпленія, но звѣно, находящееся на другомъ концѣ цѣпи, движется вмѣстѣ съ первымъ, потому что движеніе по порядку и связи отъ перваго звѣна проходитъ чрезъ лежащія близъ него: такъ переплетены и соединены между собою и страсти человѣческія; когда одна изъ нихъ возымѣетъ силу, и все прочее скопище пороковъ входитъ въ душу. И если нужно описать тебѣ это злое сцѣпленіе, представь, что кто нибудь по чувству какого-то удовольствія побѣжденъ страстію тщеславія; но за тщеславіемъ слѣдуетъ вмѣстѣ желаніе пріобрѣсть большее: ибо невозможно быть любостяжательнымъ, если не руководитъ этою страстію тщеславіе. Далѣе желаніе пріобрѣтать больше и имѣть преимущество предъ другими, влечетъ за собою или гнѣвъ къ равнымъ, или гордость въ отношеніи къ низшимъ, или зависть къ высшимъ; за завистью слѣдуетъ притворство, за нимъ озлобленіе; а за послѣднимъ ненависть къ людямъ; конецъ всего этого — осужденіе, оканчивающееся геенною, тмою и огнемъ.

Видишь ли связь пороковъ, какъ отъ одной страсти удовольствія исходятъвсѣ прочія? Итакъ поелику послѣдовательность такихъ страстей однажды уже вошла въ сію жизнь: то мы, по совѣту богодухновенныхъ писаній, находимъ одинъ выходъ изъ нихъ, именно: удаленіе отъ сей жизни, заключающей въ себѣ такое сочетаніе влекущихъ другъ друга недуговъ. Ибо невозможно тому, кто любитъ жить въ Содомѣ, избѣгнуть огненнаго дождя, ни тому, кто вышелъ изъ Содома, но опять обратился къ сему запустѣнію, не обратиться въ сланый столпъ; не освободится также отъ рабства египетскаго тотъ, кто не оставитъ Египта, разумѣю сію бурную жизнь, и не перейдетъ не чрезъ оное Чермное, но черное сіе и мрачное море жизни. Если же, какъ говоритъ Господь, доколѣ истина не освободитъ насъ (Іоан. 8, 32), мы останемся въ рабствѣ злу: то какъ можетъ быть въ истинѣ тотъ, кто ищетъ лжи и вращается въ обманчивости жизни? Какъ можетъ избѣгнуть рабства тотъ, кто жизнь свою отдалъ въ рабство нуждамъ природы? Но рѣчь объ этомъ будетъ понятнѣе намъ посредствомъ нѣкотораго примѣра. Какъ какая нибудь разлившаяся отъ дождей рѣка, которая бурнымъ теченіемъ, соотвѣтственно своей природѣ, уноситъ въ свое русло деревья, камни и все, что попадается, страшна и опасна только для тѣхъ, которые живутъ вблизи ея: для тѣхъ же, которые берегутся ея, находясь вдали, она бушуетъ напрасно: такъ и смятенію сей жизни подвергается одинъ тотъ, кто увлекается имъ; онъ одинъ подвергаетъ себя страстямъ, въ которыя природа, совершающая теченіе своимъ порядкомъ, необходимо вовлекаетъ тѣхъ, которые идутъ ея путемъ, потопляя ихъ волнами житейскихъ золъ. Но если кто оставитъ этотъ потокъ, какъ говоритъ Писаніе, и воду непостоянную (Псал. 123, 5-6): тотъ непремѣнно уйдетъ, какъ говорится въ псалмѣ въ слѣдъ за симъ, отъ ловитвы зубовъ жизни, какъ птица, крыльями добродѣтели, избавившись отъ сѣти (ст. 7). Ибо, по приведенному нами сравненію рѣки, жизнь человѣческая, полная различными смутами и несообразностями, несется постоянно впередъ, стремясь по склону естества; ни надъ чѣмъ, что составляетъ въ ней предметъ желаній, не останавливается, и не ждетъ, пока насытятся ими желающіе: но ко всему встрѣчающемуся вмѣстѣ и приближается, и прикоснувшись пробѣгаетъ мимо, и вѣчно присущее отъ быстроты теченія ея ускользаетъ отъ чувства, такъ какъ глаза увлекаются тѣмъ, что потокъ представляетъ далѣе. Посему полезно было бы держать себя вдали отъ этого потока, чтобы увлекшись непостояннымъ, не упустить изъ виду вѣчно пребывающаго. Ибо можетъ ли пристрастившійся къ чему либо въ сей жизни, до конца имѣть то, что желаетъ? Какое изъ особенно вождѣленныхъ благъ, навсегда пребываетъ таковымъ? Каковъ цвѣтъ юности? Каковы счастливые дары силы и красоты? Каково богатство? Какова слава? Каково владычество? Все это, разцвѣтши на короткое время, не проходитъ ли опять и не смѣняется ли тѣмъ, что носитъ противное ему названіе? Кто прожилъ постоянно юнымъ? У кого навсегда сохранились силы? А цвѣтъ красоты, не сдѣлала ли природа кратковременнѣе даже тѣхъ цвѣтовъ, которые появляются весною? Ибо эти растутъ всегда въ извѣстное время, и отцвѣтши на короткое время, опять оживаютъ; потомъ снова опадаютъ и снова разцвѣтаютъ, и раскрываютъ свою красоту въ обновленномъ видѣ; а цвѣтъ человѣческой красоты природа, раскрывъ однажды въ весну юности, за тѣмъ истребляетъ и уничтожаетъ зимою старости. Равнымъ образомъ и все прочее, на время польстивъ плотскому чувству, за тѣмъ проходитъ и покрывается забвеніемъ. Итакъ, поелику таковыя перемѣны, случающіяся по нѣкоторой естественной необходимости, непремѣнно удручаютъ печалію того, кто пристрастенъ къ нимъ, то единственное спасеніе отъ таковыхъ золъ, — ни къ чему изъ того, что подвержено перемѣнѣ, не прилѣпляться душею, но сколько возможно удаляться общенія со всею страстною и плотскою жизнію, особенно же отрѣшаться отъ пристрастія къ своему тѣлу, чтобъ, живя по плоти, не быть повиннымъ и бѣдствіямъ, происходящимъ отъ плоти; то есть, — жить одною душею и по возможности подражать жизни безплотныхъ силъ, въ которой они ни женятся, ни посягаютъ (Марк. 12, 25), но занимаются и упражняются созерцаніемъ нетлѣннаго Отца и украшеніемъ своего образа по подобію первобытной красоты чрезъ возможное подражаніе оной.

Глава 5.
О томъ, что безстрастіе души должно предшествовать чистотѣ тѣлесной.

Итакъ вотъ въ какомъ образѣ мыслей и высокомъ стремленіи содѣйствуетъ, говоримъ мы согласно съ писаніемъ, и помогаетъ человѣку дѣвство. Ибо какъ въ прочихъ занятіяхъ придуманы нѣкоторыя искусства для того, чтобы совершеннѣе выполнитъ то дѣло, о которомъ заботимся: такъ мнѣ кажется, и подвигъ дѣвства составляетъ нѣкоторое искусство и способность къ достиженію болѣе божественной жизни, содѣйствуя живущимъ во плоти уподобляться естеству безплотному. Ибо вся забота настоящей жизни состоитъ въ томъ, чтобы высота души не унизилась напоромъ удовольствій, и чтобы разумъ нашъ, вмѣсто того, чтобы воспарять къ небу и созерцать горняя, не палъ низвергшись къ страстямъ плоти и крови. Ибо какъ можетъ свободнымъ окомъ взирать на сродный себѣ и умный свѣтъ душа, прилѣпившаяся къ дольнимъ плотскимъ удовольствіямъ и устремившая все желаніе къ человѣческимъ страстямъ, когда по какому-то худому и невѣжественному представленію склоняется къ предметамъ вещественнымъ? Какъ глаза свиней, по природѣ обращенные внизъ, не могутъ видѣть чудныхъ красотъ небесныхъ: такъ душа, привязавшись къ тѣлу, не можетъ созерцать горнихъ красотъ, потому что преклонилась къ грубому и скотоподобному по природѣ. Итакъ чтобы душа наша могла свободно и безпрепятственно взирать на оное божественное и блаженное удовольствіе, она не должна обращаться ни къ чему земному и принимать участія въ тѣхъ мнимыхъ удовольствіяхъ, которыя дозволяются брачною жизнію, но всю силу любви отъ плотскихъ предметовъ должна обратить къ созерцанію умственной и невещественной красоты. Къ такому расположенію души содѣйствуетъ намъ тѣлесное дѣвство: оно производитъ то, что душа совершенно забываетъ о естественнныхъ страстныхъ движеніяхъ и не помнитъ ихъ, не имѣя никакой необходимости заниматься удовлетвореніемъ низкихъ потребностей плоти. Ибо освободившись однажды отъ сихъ обязанностей, она уже не подвергается опасности, по привычкѣ мало-по-малу снисходя къ удовольствіямъ, кажущимся дозволенными закономъ природы, отвратиться и не познать того божественнаго и нетлѣннаго удовольствія, котораго, обыкновенно, достигаетъ одно только чистое сердце при содѣйствіи господственнаго начала въ насъ, — ума.

Глава 6.
О томъ, что Илія и Іоаннъ тщательно заботились о таковой жизни.

Посему, мнѣ кажется, и великій между пророками Илія, и тотъ, кто въ духѣ и силѣ Иліи послѣ него явился и жилъ на землѣ, больше котораго нѣтъ никого изъ рожденныхъ женами, (хотя исторія нѣчто и другое повѣствуетъ объ нихъ иносказательно), жизнію своею особенно учатъ тому, чтобы удалялся міра, не слѣдуя ему, тотъ, кто упражняется въ созерцаніи невидимаго, дабы увлекшись какъ нибудь обольщеніями, происходящими отъ чувствъ, не испытать какой нибудь запутанности и обмана въ сужденіи объ истинномъ благѣ. Ибо они оба съ ранней юности стали чужды человѣческой жизни и поставили себя какъ бы выше природы, презрѣвъ обычную и дозволенную заботливость о пищѣ и питіи и проводя жизнь въ пустынѣ, такъ что и слухъ ихъ былъ удаленъ отъ шума, и зрѣніе отъ обольщенія, и вкусъ остался простымъ и неприхотливымъ; потому что потребность пищи и питія оба удовлетворяли чѣмъ ни случалось. Отъ того вдали отъ мірскаго шума они и достигли великой тишины и спокойствія и вознеслись на ту высоту божественныхъ дарованій, о какой относительно того и другаго изъ нихъ упоминаетъ Писаніе. Ибо Илія, будучи поставленъ какъ бы какимъ раздаятелемъ даровъ Божіихъ, имѣлъ во власти управленіе небомъ и могъ затворять оное для согрѣшающихъ и отверзать для кающихся; объ Іоаннѣ же исторія не говоритъ, чтобы онъ сотворилъ какое нибудь подобное чудо, но Видящій сокровенное засвидѣтельствовалъ, что у него было дарованіе большее, чѣмъ у всѣхъ прочихъ пророковъ. Можетъ быть потому они оба достигли такой высоты, что чистую и отрѣшенную отъ всякаго вещественнаго пристрастія любовь свою, отъ начала и до конца жизни посвятили Господу, не отвлекаясь ни любовію къ дѣтямъ, ни заботою о женѣ, ни другими какими либо человѣческими дѣлами; даже заботу о ежедневномъ необходимомъ пропитаніи считали неприличною для себя, и отвергнувъ всякую роскошь въ одеждѣ, удовлетворяли свои потребности чѣмъ случится, одѣваясь, — одинъ козіими кожами, а другой верблюжьимъ волосомъ. Такого величія, думаю, не достигли бы они, если бы допустили разслабить себя страстными плотскими удовольствіями брака. Это не безъ причины, но, какъ говоритъ апостолъ, въ наше наказаніе преднаписашася (Рим. 15, 4), дабы мы по ихъ образу жизни направляли и свою жизнь. Итакъ, чему же научаемся отъ нихъ? Тому, чтобы желающій единенія съ Богомъ, по подобію сихъ святыхъ мужей, ни къ какимъ житейскимъ предметамъ не привязывался мыслію: ибо тому, чей разумъ развлекается многимъ, невозможно преуспѣть въ познаніи Бога и въ любви къ Нему.

Глава 7.
О томъ, что развлекающійся многимъ не можетъ быть совершеннымъ по душѣ.

Мнѣ кажется, что ученіе о семъ яснѣе можно представить при помощи примѣра. Положимъ, что вода, изливаясь изъ источника, случайно раздѣлилась на различные потоки. Доколѣ она течетъ такимъ образомъ, не принесетъ никакой пользы для потребностей земледѣлія: потому что при разлитіи воды на много потоковъ, въ каждомъ останется мало воды, и она по своей незначительности сдѣлается стоячею и неподвижною. Если же кто всѣ безпорядочно текущіе потоки соединитъ, и разливавшуюся дотолѣ по многимъ мѣстамъ воду заключитъ въ одно русло: тотъ можетъ собранную и сосредоточенную воду употребить съ великою для жизни пользою и выгодою. Такъ, мнѣ кажется, и умъ человѣческій, если постоянно растекается и разсѣявается къ тому, что нравится чувствамъ, не имѣетъ нисколько достаточной силы къ достиженію истиннаго блага; если же отрѣшившись отъ всего и сосредоточившись въ самомъ себѣ, собранно и неразсѣянно будетъ стремиться къ свойственной ему по природѣ дѣятельности, то не будетъ для него никакого препятствія къ тому, чтобы возноситься къ горнему и достигать существенной истины. Ибо какъ сдерживаемая водопроводомъ вода, встрѣтивъ препятствіе, отъ сильнаго напора поднимается вверхъ, не имѣя мѣста, куда разлиться, — и это бываетъ, не смотря на то, что вода по природѣ имѣетъ свойство стремиться внизъ: такъ и умъ человѣческій, когда воздержаніе, какъ нѣкоторый каналъ, со всѣхъ сторонъ будетъ сдерживать его, не имѣя мѣста, куда разсѣяться, по самому свойству движенія устремится вверхъ, вождѣлевая высшихъ благъ, ибо не можетъ когда нибудь остановиться тотъ, кто получилъ отъ Творца постоянно-движущееся естество, и если употребленію сего движенія на суетные предметы положена преграда, онъ не можетъ конечно стремиться къ чему либо кромѣ истины, будучи со всѣхъ сторонъ огражденъ отъ того, что для него неприлично. И какъ мы видимъ, что путешественники при множествѣ дорогъ тогда преимущественно не заблуждаются отъ настоящаго пути, когда узнавъ напередъ невѣрность другихъ путей, уклоняются отъ нихъ, такъ что чѣмъ болѣе кто во время путешествія удаляется отъ невѣрныхъ путей, тѣмъ вѣрнѣе сохранитъ себя на истинномъ пути: такъ и разумъ нашъ познáетъ истину сущаго только тогда, когда отвратится отъ суетныхъ предметовъ. Итакъ, мнѣ кажется, что воспоминаніе объ оныхъ великихъ пророкахъ учитъ насъ тому, чтобы мы не привязывались ни къ чему, что составляетъ предметъ заботы въ семъ мірѣ; а въ числѣ таковыхъ предметовъ находится бракъ; лучше сказать, онъ есть начало и корень суетныхъ попеченій.

Глава 8.
О томъ, что и бракъ не подлежитъ осужденію.

Никто впрочемъ изъ сказаннаго нами не долженъ заключать, что мы отвергаемъ установленіе брака: ибо не безъизвѣстно намъ, что и онъ не лишенъ благословенія Божія. Но поелику въ защиту его достаточно говоритъ общая природа человѣческая, вложившая самопроизвольное стремленіе къ нему во всѣхъ, которые путемъ брака раждаютъ дѣтей, а дѣвство какъ бы противорѣчитъ природѣ: то излишенъ былъ бы трудъ писать совѣты и увѣщанія относительно брака, когда само удовольствіе служитъ непреодолимымъ его защитникомъ. Нужна можетъ быть такая рѣчь о бракѣ для тѣхъ, которые искажаютъ догматы Церкви, которыхъ апостолъ именуетъ сожжеными своею совѣстію (1 Тим. 4, 2), и именуетъ справедливо: потому что, оставивъ водительство Святаго Духа, они, наученные демонами, на сердцахъ своихъ выжигаютъ нѣкоторыя язвы и знаки, гнушаясь твореніями Божіими какъ бы нечистыми, называя ихъ и влекущими ко злу и причиною зла и другими подобными именами. Но что ми внѣшнихъ судити, говоритъ апостолъ (1 Кор. 5, 12)? Ибо они по истинѣ находятся внѣ двора словесныхъ таинствъ; не во дворѣ Божіемъ, но въ загонѣ лукаваго обитаютъ, живи уловлени въ свою его волю (2 Тим. 2, 26), какъ говоритъ апостолъ, и потому не понимаютъ, что, такъ какъ на всякую добродѣтель должно смотрѣть какъ на средину (между крайностями), то уклоненіе въ ту или другую отъ нея сторону есть порокъ. Ибо кто во всемъ наблюдаетъ средину между недостаткомъ и чрезмѣрностію, тотъ отличаетъ добродѣтель отъ порока. Но яснѣе можно представить понятіе объ этомъ самымъ дѣломъ: робость и дерзость — два противоположные порока, происходящіе одинъ отъ недостатка, другой отъ излишества самоувѣренности; въ срединѣ же ихъ заключается добродѣтель — мужество. Еще: человѣкъ благочестивый не есть ни безбожникъ, ни суевѣръ: потому что равно нечестиво и то и другое, — и не признавать никакого Бога, и признавать многихъ боговъ. Хочешь ли и изъ другихъ примѣровъ узнать истину сего ученія? Избѣгнувшій скупости и расточительности чрезъ удаленіе отъ сихъ противоположныхъ страстей достигъ бережливости: ибо бережливость состоитъ въ томъ, чтобы безъ расчета не тратиться на неумѣренныя и безполезныя издержки и не быть скупымъ на предметы необходимые. Такимъ образомъ и во всемъ прочемъ (дабы намъ не изслѣдовать все порознь), разумъ поставляетъ добродѣтель въ срединѣ между двумя крайностями. Итакъ и цѣломудріе есть средина, и кто удалился отъ него на ту ли, другую ли сторону, очевидно уклоняется къ пороку; ибо кто по недостатку душевной твердости легко побѣждается страстію похоти и не вступилъ еще на путь добродѣтельной и воздержной жизни, тотъ впадаетъ въ безчестныя страсти; а кто переступаетъ границы того, что доступно цѣломудрію и отдаляется отъ средины, — добродѣтели, въ другую сторону, тотъ, какъ въ какую стремнину, впадаетъ въ ученіе бѣсовское, сожигая свою совѣсть, какъ говоритъ апостолъ. Ибо считая бракъ дѣломъ гнуснымъ, своими поношеніями брака клеймитъ самаго себя. Если древо зло, какъ говоритъ въ одномъ мѣстѣ Евангеліе (Матѳ. 7, 18), то и плодъ его конечно такой же, — достойный древа; а если произрастеніе и плодъ брачнаго древа есть человѣкъ; то, конечно, поношеніе брака падаетъ на того, кто произноситъ его. Это служитъ обличеніемъ для тѣхъ, кои какъ бы язвами заклеймили свою совѣсть нелѣпымъ ученіемъ. Мы же относительно брака думаемъ такъ, что должно предпочитать оному заботу и попеченіе о божественномъ, но и не презирать того, кто можетъ воздержно и умѣренно пользоваться учрежденіемъ брака. Таковъ былъ патріархъ Исаакъ; онъ не во цвѣтѣ лѣтъ, дабы бракъ не былъ дѣломъ страсти, но уже, по прошествіи юности; беретъ себѣ въ сожительство Ревекку для благословенія Божія въ сѣмени, и послуживъ браку до перваго дѣторожденія, опять всецѣло обратился къ невидимому, заключивъ тѣлесныя чувства: ибо на это, кажется, указываетъ исторія, когда повѣствуетъ о болѣзненности очей патріарха. Но объ этомъ пусть думаютъ какъ угодно умѣющіе понимать такого рода предметы яснѣе: мы же обратимся къ продолженію рѣчи. Итакъ, что же значитъ сказанное нами? То, что, если возможно, и не отступать отъ стремленія къ божественному, и не бѣжать отъ брака: ни на какомъ основаніи нельзя отвергать требованія природы и осуждать честное, какъ безчестное. Какъ въ приведенномъ нами примѣрѣ воды и источника, когда земледѣльцу, который проводитъ воду на какое нибудь поле для орошенія, бываетъ нужно провести небольшой потокъ въ срединѣ: то онъ допуститъ водѣ разлиться только въ такой мѣрѣ, какая требуется для удовлетворенія предстоящей нужды, такъ чтобы она могла опять легко соединиться со всею водою; если же откроетъ для воды безмѣрный и широкій протокъ: то будетъ угрожать опасность, что оставивъ прямой путь, вся она разольется, образуя рытвины по сторонамъ. Такимъ же точно образомъ, поелику для жизни необходимо и преемство рожденій, если кто такъ будетъ пользоваться супружествомъ, что предпочитая дѣла духовныя, естественное вожделеніе ограничитъ умѣренностію, по причинѣ краткости времени (1 Кор. 7, 29): тотъ будетъ мудрымъ земледѣльцемъ, который, по заповѣди апостола (ст. 5), не постоянно бываетъ занятъ исполненіемъ грубыхъ оныхъ обязанностей, но по согласію сохраняетъ чистоту души, для упражненія въ молитвѣ, опасаясь, чтобы пристрастившись къ нимъ, не сдѣлаться совершенно плотію и кровію, въ которыхъ не пребываетъ Духъ Божій. Если же кто такъ немощенъ, что не можетъ мужественно устоять противъ влеченія природы, тому гораздо лучше далѣе держать себя отъ таковыхъ предметовъ, нежели рѣшаться на подвигъ, превышающій его силы; ибо угрожаетъ немалая опасность, что увлекшись испытаннымъ удовольствіемъ, онъ не будетъ ничего инаго почитать благомъ, кромѣ того, которое съ нѣкоторымъ наслажденіемъ получаетъ чрезъ тѣло, и отвративъ совершенно умъ свой отъ стремленія къ благамъ безтѣлеснымъ, весь сдѣлается плотскимъ, гоняясь постоянно за плотскими лишь наслажденіями, такъ что будетъ болѣе любить удовольствіе, нежели Бога. Итакъ, поелику по немощи природы не всякій можетъ соблюсти умѣренность въ такого рода вещахъ, а вышедшій изъ границъ умѣренности находится въ опасности погрязнуть, по псалмопѣвцу, въ тимѣніи глубины (Псал. 68, 3): то весьма полезно было бы, какъ учитъ сіе слово, прожить не испытывая таковыхъ удовольствій, дабы подъ предлогомъ дозволеннаго, страсти не получили доступа къ душѣ.

Глава 9.
О томъ, что во всемъ трудно перемѣнять привычку.

Во всемъ трудно побѣждать привычку: потому что она имѣетъ великую силу увлекать и порабощать себѣ душу и выставлять на видъ нѣкоторую хорошую сторону; отъ чего каждый привычкою пріобрѣтаетъ извѣстный нравъ и пристрастіе. Но по самой природѣ ничего не должно такъ остерегаться, какъ того, чтобы совершаемаго по привычкѣ не счесть заслуживающимъ заботы и предпочтенія. Доказательствомъ сей мысли служитъ жизнь человѣческая: при такомъ множествѣ живущихъ народовъ, не у всѣхъ проявляются одинаковыя стремленія; но у разныхъ народовъ понятія о добромъ и честномъ различны и зависятъ отъ привычки, которая въ каждомъ производитъ къ чему нибудь стремленіе и расположеніе. И не между народами только можно замѣтить такое разногласіе, что однѣ и тѣ же занятія одними уважаются, а другими охуждаются; даже въ одномъ и томъ же народѣ, одномъ и томъ же городѣ и семействѣ можно видѣть великое различіе, происходящее отъ привычки каждаго. Такъ одновременно родившіеся на свѣтъ братья образомъ жизни далеко различаются другъ отъ друга. И это еще неудивительно: даже каждый порознь человѣкъ часто объ одномъ и томъ же предметѣ судитъ не одинаково, а какъ расположенъ бываетъ привычкою. И не говоря о томъ, что далеко отъ нашего предмета, мы знали многахъ, которые уже въ первой молодости были сильными любителями цѣломудрія; начало же порочной жизни положили тѣмъ, что приняли участіе въ удовольствіяхъ повидимому законныхъ и дозволенныхъ. Послѣ же того, какъ однажды испытали ихъ, по приведенному нами примѣру о ручьѣ, обративъ къ нимъ всецѣло желательную силу души и отвративъ ея стремленіе отъ предметовъ божественныхъ къ предметамъ низкимъ и вещественнымъ, открыли въ себѣ широкое поле страстямъ, такъ что совершенно исчезло въ нихъ стремленіе къ горнему и изсохло желаніе онаго, все обратившись на страсти. Поэтому мы находимъ полезнымъ для болѣе немощныхъ, чтобы они прибѣгали къ дѣвству, какъ къ безопасной какой крѣпости, и не вызывали противъ себя искушеній, нисходя къ обычаю сей жизни; не привязывались къ тому, что противовоюетъ закону ума нашего чрезъ плотскія страсти, и не волновались заботами о границахъ земель, о потерѣ денегъ, и о другомъ чемъ либо, о чемъ пекутся въ сей жизни, но заботились о превосходящей все надеждѣ. Ибо тому, кто разумомъ своимъ обратился къ этому міру и занимаетъ душу свою тѣмъ, чтобы угодить людямъ, невозможно быть исполнителемъ первой и великой заповѣди Господней, которая повелѣваетъ любить Бога всѣмъ сердцемъ и всею силою (Марк. 29, 30). Ибо какъ можетъ любить Бога всѣмъ сердцемъ и силою тотъ, кто раздѣлилъ свое сердце между Богомъ и міромъ и нѣкоторымъ образомъ похищая любовь, одному Богу принадлежащую, иждиваетъ оную на человѣческія страсти? Ибо не оженивыйся печется о Господнихъ, а оженивыйся печется о мірскихъ (1 Кор. 7, 32-33). Хотя и кажется трудною борьба противъ удовольствій, но не должно никому терять бодрости; ибо привычка не малую имѣетъ силу къ тому, чтобы при помощи постоянства доставлять нѣкоторое удовольствіе даже въ предметахъ, кажущихся самыми трудными, и притомъ удовольствіе самое прекрасное и чистое, которымъ наслаждаться разумному существу прилично болѣе, нежели, малодушно увлекаясь низкимъ, удаляться отъ того, что по истинѣ велико и превосходитъ всякій умъ.

Глава 10.
Въ чемъ состоитъ истинно-вожделѣнное благо?

Ибо какое слово можетъ представить, сколь велика потеря лишиться обладанія истиннымъ благомъ? Какимъ бы превосходнымъ умомъ ни владѣлъ кто, будетъ ли онъ въ силахъ изъяснить и описать то, что невыразимо для слова и непостижимо для ума? Потому что, если кто на столько очистилъ душевное око, что нѣкоторымъ образомъ можетъ созерцать обѣщанное намъ Господомъ блаженство: тотъ презритъ всякій голосъ человѣческій, какъ неимѣющій никакой силы для выраженія умопостигаемаго. Если же кто, будучи обуреваемъ страстями, страстнымъ вожделѣніемъ, какъ бы грязью какою ослѣпилъ душевное зрѣніе, для того всякая сила словъ напрасна; потому что для не имѣющихъ чувствъ все равно, будетъ ли слово твое умалять или превозносить достойное удивленія. Какъ относительно солнечныхъ лучей, кто не видѣлъ свѣта отъ перваго дня рожденія, для того напрасно и безполезно толковать на словахъ о свѣтѣ; потому что сіяніе лучей нельзя ощутить посредствомъ слуха: такъ и касательно истиннаго и умнаго свѣта, каждый долженъ имѣть свои глаза, чтобы усмотрѣть оную красоту; кто узрѣлъ ее, по нѣкоему божественному дару и вдохновенію, тотъ хранитъ неизъяснимое изумленіе въ тайнѣ сознанія; а кто не видѣлъ оной, тотъ не будетъ чувствовать и того лишенія, которое терпитъ. Ибо какъ можетъ кто изъяснить ему сіе чуждое для него благо? Какъ представитъ его взорамъ невыразимое? Собственныхъ словъ для означенія красоты его мы не знаемъ; примѣра искомому благу между существующими предметами нѣтъ никакого; сравненіемъ изъяснить оное невозможно. Кто станетъ уподоблять солнце малой искрѣ? Или малую каплю — сравнивать съ безпредѣльнымъ океаномъ? Ибо, какое имѣетъ отношеніе малая капля къ океану, или малая искра къ великимъ лучамъ солнца: такое же и все, считаемое достойнымъ удивленія у людей, какъ прекрасное, имѣетъ отношеніе къ оной красотѣ, которая усматривается въ высочайшемъ благѣ, превысшемъ всякаго блага. Итакъ, какая сила ума можетъ изъяснить великость сего лишенія тому, кто терпитъ оное? Мнѣ кажется, сію невозможность хорошо объяснилъ великій Давидъ: онъ нѣкогда силою Духа вознесшись умомъ и бывъ какъ бы внѣ себя, видѣлъ оную невыразимую и непостижимую красоту въ блаженномъ изступленіи, и видѣлъ на столько, конечно, на сколько возможно видѣть человѣку, когда онъ отрѣшится отъ покрововъ плоти и однимъ разумомъ войдетъ въ созерцаніе безтѣлеснаго и умопостигаемаго; когда же захотѣлъ сказать нѣчто достойное видѣннаго имъ, произнесъ всѣмъ извѣстныя оныя слова: всякъ человѣкъ ложь (Псал. 115, 2). Это значитъ тоже, что и я говорю, — что всякій человѣкъ, дозволяющій себѣ объяснять словами этотъ неизреченный свѣтъ, подлинно есть лжецъ: не потому, чтобы ненавидѣлъ истину, но потому, что не въ состояніи изъяснить умопостигаемое. Ибо чувственную красоту, которая находится здѣсь въ нашемъ мірѣ, такъ какъ она въ веществахъ ли то бездушныхъ, или въ тѣлахъ одушевленныхъ, изображается нѣкоторыми красивыми цвѣтами, мы силою чувствъ нашихъ самихъ по себѣ можемъ и разсмотрѣть, и понять, и передать другому чрезъ словесное описаніе, изображая словомъ сію красоту какъ бы на какой картинѣ. Но какъ слово можетъ изобразить предъ нашими взорами то, первообразная красота чего недоступна уразумѣнію, что описать оно не имѣетъ никакой возможности, ибо не можетъ сказать ни о цвѣтѣ, ни о формѣ, ни о величинѣ, ни о внѣшнемъ благообразіи, ни о другихъ такого рода мелочахъ? Ибо что вполнѣ невидимо, безформенно, чуждо всякой количественности и далеко поставлено отъ всего, что усматривается въ тѣлѣ и чувствахъ, тó, какъ можно передать посредствомъ того, что постигается одними только чувствами? Впрочемъ не должно отказываться отъ стремленія къ сему благу на основаніи того, что оно выше нашего разумѣнія: напротивъ чѣмъ выше искомый предметъ представляется намъ, тѣмъ болѣе мы должны возноситься умомъ и возвышаться вмѣстѣ съ величіемъ искомаго, дабы совершенно не лишиться участія въ семъ благѣ. Ибо не мало должно опасаться, чтобы по причинѣ великой высоты и неизреченности предмета, не потерять совершенно понятія о немъ, какъ скоро въ своемъ разумѣніи не станемъ опираться на что либо доступное нашему познанію. Итакъ ради сей самой немощи, къ невидимому должны руководить нашъ умъ предметы, чувствами познаваемые. Разсудимъ же объ этомъ такимъ образомъ.

Глава 11.
Какъ должно поступать въ сужденіи объ истинной красотѣ?

Смотрящіе на предметы поверхностно, безъ вниманія, когда видятъ человѣка, или другое, какое случится, явленіе, ничего болѣе въ немъ не изслѣдуютъ, какъ только то, что видятъ; для нихъ достаточно увидѣть объемъ тѣла, чтобы подумать, что они составили полное понятіе о человѣкѣ: человѣкъ же, одаренный умомъ проницательнымъ и образованный, не ввѣряетъ разсматриваніе предметовъ одному чувству зрѣнія, не останавливается на одномъ только видимомъ, и невидимаго не почитаетъ не существующимъ, но наблюдаетъ какъ природу души, такъ и природныя качества тѣла, и разсматриваетъ ихъ какъ вообще, такъ и каждое отдѣльно; потомъ каждое изъ нихъ отличаетъ отъ другаго особымъ понятіемъ, и снова смотритъ на общій ихъ строй и соединеніе въ составѣ предмета. Такъ и при изслѣдованіи красоты, несовершенный по уму, какъ скоро увидитъ какой нибудь предметъ, имѣющій видъ нѣкоторой красоты, то самое въ немъ сочтетъ прекраснымъ по своей природѣ, что привлекаетъ удовольствіемъ его чувство; больше сего не старается ничего изслѣдовать: а кто имѣетъ чистое око души и можетъ созерцать такого рода предметы, тотъ оставивъ восхищаться веществомъ, подчиненнымъ идеѣ красоты, пользуется видимымъ, какъ нѣкоторою ступенью къ умосозерцанію красоты разумной, по общенію съ коею и все прочее есть и называется прекраснымъ. Но при такой грубости ума, составляющей принадлежность большей части людей, мнѣ кажется труднымъ дѣломъ, чтобы тѣ, кои въ своихъ понятіяхъ отдѣляютъ и разъединяютъ вещество отъ созерцаемой при немъ красоты, могли понять сущность прекраснаго самаго по себѣ; и если кто захочетъ внимательно изслѣдовать причину превратныхъ и ложныхъ представленій, то, мнѣ кажется, не найдетъ никакой другой, кромѣ той, что чувства души нашей не обучены тщательно различать, что добро и что не таково. Посему уклонившіеся отъ стремленія къ истинному благу люди, одни ниспали въ любовь плотскую, другіе увлеклись страстію къ бездушному веществу денегъ; иные поставили для себя благо въ чести, славѣ и господствѣ; нѣкоторые страстно предались искусствамъ и наукамъ; а болѣе грубые, цѣнителями прекраснаго сдѣлали гортань и чрево. Отрѣшившіеся же отъ грубыхъ понятій и пристрастія къ предметамъ видимымъ взыскали простое, невещественное и не имѣющее вида естество красоты; они не обманулись въ избраніи вожделѣннаго блага, и не увлеклись прелестію подобнаго рода предметовъ на столько, чтобы видя кратковременность заключаюшагося въ нихъ удовольствія, не придти къ презрѣнію оныхъ. Итакъ вотъ путь, ведущій насъ къ обрѣтенію истинно прекраснаго: все прочее, что влечетъ къ себѣ расположеніе людей, что считается прекраснымъ, а потому удостоивается заботы и вниманія, презирать, какъ низкое и кратковременное, и ни на что таковое не тратить своей желательной силы; но и не оставлять оной въ праздности и неподвижности, заключивъ ее въ самихъ себѣ; а очистивъ отъ пристрастія къ предметамъ низкимъ, возводить туда, куда не досягаетъ чувство; такъ чтобы ни красота неба, ни сіяніе свѣтилъ, ни другое что изъ видимыхъ красотъ не приводило насъ въ удивленіе: но чтобы созерцаемая во всѣхъ сихъ предметахъ красота руководила насъ къ желанію той красоты, которой славу повѣдаютъ небеса, и вѣдѣніе о которой возвѣщаетъ твердь и все твореніе (Псал. 18, 2). Когда душа возвысится до такой высоты, и все ею понимаемое оставитъ позади себя, какъ низшее искомаго предмета: тогда достигнетъ уразумѣнія того величія, которое превознесено превыше небесъ. Но какъ можетъ взойти на такую высоту тотъ, чьи заботы обращены къ предметамъ низкимъ? Какъ можетъ возлетѣть на небо тотъ, кто не окрылилъ себя небесными крыльями и посредствомъ высокой жизни не сдѣлался легкимъ и способнымъ подниматься къ верху? Кто такъ чуждъ таинствъ евангельскихъ, что не знаетъ, что одна есть колесница для подъятія души человѣческой на небо, — уподобиться видомъ летающей голубицѣ, которой крыльевъ возжелалъ себѣ пророкъ Давидъ (Псал. 54, 6). Симъ иносказаніемъ Писаніе, обыкновенно, именуетъ силу Духа, потому ли, что птица сія не имѣетъ злобы, или потому, что она гнушается зловонія, какъ говорятъ наблюдатели. Итакъ кто отдалился отъ всякой гнѣвливости и зловонія плотской нечистоты и возвысился надъ всѣми низкими и земными предметами, или лучше, вышеуказанными крыльями возлетѣлъ выше всего міра; тотъ найдетъ то, что единственно достойно желанія, сдѣлается и самъ прекраснымъ, приблизившись къ красотѣ, и пребывая въ оной, станетъ чистымъ и свѣтовиднымъ по общенію съ истиннымъ свѣтомъ. Такъ замѣчаемыя часто ночью вспышки свѣта въ воздухѣ, которыя нѣкоторые называютъ падающими звѣздами, по словамъ занимающихся изслѣдованіемъ такого рода предметовъ, суть не что иное, какъ паръ силою воздуха поднятый и разлитый въ эѳирномъ пространствѣ: ибо, говорятъ, огненная оная полоса отображается на небѣ отъ воспламененнаго въ эѳирѣ воздуха. Итакъ, какъ этотъ земной паръ, силою воздуха поднятый въ высоту, дѣлается свѣтовиднымъ, измѣняясь въ чистоту эѳира: такъ и умъ человѣческій, оставивъ сію нечистую и грязную жизнь, когда очистившись силою Духа, сдѣлается свѣтовиднымъ и соединится съ истинною и высочайшею чистотою, и самъ нѣкоторымъ образомъ является въ оной, проникается лучами и дѣлается свѣтомъ, по обѣщанію Господа, который обѣщалъ, что праведники возсіяютъ подобно солнцу (Матѳ. 13, 45). И это, мы видимъ, бываетъ и на землѣ въ зеркалѣ, водѣ и во всемъ, что по своей прозрачности способно къ отраженію. Когда какой нибудь изъ таковыхъ предметовъ принимаетъ лучь солнца, отражаетъ другой лучь отъ себя; но сего отраженія не произойдетъ, если чистая и свѣтлая поверхность онаго будетъ покрыта какою нибудь нечистотою. Итакъ или мы, оставивъ сію земную тму, вознесемся горѣ, и тамъ сдѣлаемся свѣтовидными, соединившись съ истиннымъ свѣтомъ Христовымъ, или сей истинный свѣтъ, и во тмѣ сіяющій, снизойдетъ и къ намъ, — и мы будемъ свѣтомъ, какъ говоритъ въ одномъ мѣстѣ Господь ученикамъ (Матѳ. 5, 14), если только какая нибудь нечистота порока, приставъ къ душѣ, не помрачитъ красоту нашего свѣта.

Итакъ, рѣчь сія примѣрами можетъ быть мало-по-малу привела насъ къ мысли объ измѣненіи къ лучшему и показала, что душа не иначе можетъ соединиться съ нетлѣннымъ Богомъ, какъ содѣлавшись и сама сколько возможно чистою чрезъ цѣломудріе, чтобы подобнымъ воспріять подобное, ставъ какъ бы зеркаломъ для чистоты Божіей, такъ чтобы, чрезъ участіе въ первообразной красотѣ и чрезъ отраженіе ея, и самой получить ея видъ. Если же кто достигъ до того, что съумѣлъ оставить все человѣческое: рабовъ ли, деньги ли, или занятія науками и искусствами, и все прочее, что по обычаямъ и законамъ считается прекраснымъ (поелику погрѣшность въ понятіи о прекрасномъ бываетъ относительно тѣхъ предметовъ, въ основу сужденія о которыхъ полагается чувство): тотъ будетъ съ любовію и желаніемъ стремиться къ тому только одному, что не заимствуетъ своей красоты отъинуды, что не временно и относительно, но прекрасно отъ себя и чрезъ себя и имѣетъ само въ себѣ красоту не такую, которая когда-то не была красотою или не будетъ ею, но всегда себѣ равную, выше приращенія и умноженія, и недоступную никакой перемѣнѣ и измѣненно. Итакъ кто всѣ свои душевныя силы очистилъ отъ всякаго вида зла, для того, смѣло говорю, становится ясною единое по естеству прекрасное, которое есть причина всякой красоты и блага. Ибо какъ чистый отъ гноя глазъ ясно видитъ все, что находится на небѣ; такъ и душа чрезъ нерастлѣніе получаетъ способность созерцать оный свѣтъ: и истинное дѣвство и стремленіе къ нерастлѣнности ведутъ къ той цѣли, чтобы при помощи ихъ можно было видѣть Бога. Ибо нѣтъ такого слѣпца по уму, который бы самъ собою не понималъ, что главная, первая и единственная красота и благо и чистота есть Богъ всего. Но это, вѣроятно, не безъизвѣстно каждому; а надобно поискать, чтобы кто либо открылъ намъ, если то возможно, нѣкоторый способъ и путь, руководящій насъ къ Нему. Сего рода наставленіями полны божественныя книги; многіе изъ святыхъ представляютъ жизнь свою, какъ нѣкій свѣтильникъ, идущимъ по Богѣ. Изъ богодухновеннаго Писанія обоихъ завѣтовъ каждый можетъ извлечь въ обиліи правила, относящіяся къ настоящему предмету: ибо многое можно обильно почерпнуть изъ пророковъ и закона, многое также изъ Евангелій и апостольскихъ преданій; а что мы, слѣдуя словамъ божественнымъ, придумали, состоитъ въ слѣдующемъ.

Глава 12.
О томъ, что страсти въ человѣкѣ не отъ начала и неврождены ему по природѣ, но происходятъ отъ его свободной воли.

Словесное сіе и разумное животное, — человѣкъ есть дѣло и подобіе Божескаго и чистаго естества: ибо въ повѣствованіи о твореніи объ немъ написано такъ: по образу Божію сотвори его (Быт. 1, 27). Итакъ въ этомъ животномъ, — человѣкѣ, страстность и поврежденность не по природѣ и не соединена съ его существомъ первоначально: потому что невозможно было бы сказать о немъ, что онъ созданъ по образу Божію, если бы отображенная красота была противоположна красотѣ первообразной. Но страсть привзошла въ него въ послѣдствіи послѣ сотворенія, и вошла такимъ образомъ: онъ былъ образомъ и подобіемъ, какъ сказано, Силы, царствующей надъ всѣмъ существующимъ, а потому и въ своей свободной волѣ имѣлъ подобіе съ свободно властвующимъ надъ всѣмъ, не подчиняясь никакой внѣшней необходимости, но самъ по своему собственному усмотрѣнію дѣйствуя, какъ кажется ему лучше и произвольно избирая, что ему угодно; (посему и) то несчастіе, которое терпитъ теперь человѣчество, навлекъ онъ самъ по своей волѣ, увлекшись лестію, самъ сталъ виновникомъ сего зла, а не у Бога обрѣлъ оное: ибо Богъ не сотворилъ смерти, но нѣкоторымъ образомъ творцемъ и создателемъ зла содѣлался самъ человѣкъ. Солнечный свѣтъ хотя доступенъ для всѣхъ, кто имѣетъ способность видѣть: однако жъ, если кто захочетъ, можетъ, закрывъ глаза, не ощущать его, не потому чтобы солнце куда нибудь удалялось и такимъ образомъ наводило тму: но потому что человѣкъ закрывъ свои вѣки, заградилъ глазу доступъ лучей; ибо такъ какъ зрительная сила, по закрытіи глазъ, не можетъ быть бездѣйственною, то необходимо, что дѣйствіе зрѣнія будетъ дѣйствіемъ, производящимъ тму въ человѣкѣ, въ слѣдствіе его добровольнаго ослѣпленія. Какъ тотъ, кто, строя себѣ домъ, не сдѣлалъ окна для входа въ оный свѣта отъ внѣ, по необходимости будетъ жить во тмѣ, заградивъ добровольно доступъ лучамъ свѣта; такъ и первый человѣкъ на землѣ, или лучше, тотъ, кто породилъ зло въ человѣкѣ, имѣлъ во власти повсюду окружающее его доброе и благое по природѣ; но самъ по себѣ добровольно измыслилъ противное природѣ, положивъ первый опытъ зла самопроизвольнымъ удаленіемъ отъ добродѣтели; ибо зла, независящаго отъ воли, имѣющаго свое самостоятельное бытіе, во всей природѣ существъ нѣтъ никакого: всякое созданіе Божіе добро и ничтоже отметно (1 Тим. 4, 4); вся, елика сотвори Богъ, добра зѣло (Быт. 1, 31). Но когда указаннымъ путемъ на погибель вошла въ жизнь человѣческую привычка ко грѣху и отъ малаго начала проистекло необъятное зло въ человѣкѣ, и боговидная оная красота души, созданная по подобію первообразной, какъ какое желѣзо, покрылась ржавчиною грѣха; тогда уже не могла болѣе сохраниться въ цѣлости красота принадлежащаго душѣ по природѣ образа, но измѣнилась въ гнусный видъ грѣха. Такимъ образомъ человѣкъ, это великое и драгоцѣнное созданіе, какъ названъ онъ въ Писаніи, лишившись собственнаго достоинства, подобно тѣмъ, которые по неосторожности попавъ въ тину и загрязнивъ лице свое, не узнаются даже знакомыми, — упавъ въ тину грѣха, потерялъ образъ нетлѣннаго Бога и чрезъ грѣхъ облекся въ образъ тлѣнный и перстный, который Писаніе совѣтуетъ отложить, омывшись чистою жизнію, какъ бы какою водою (1 Кор. 15, 49), чтобы, по отъятіи земной оболочки, опять возсіяла красота души. Сложить же чуждое значитъ опять возвратиться къ свойственному ему и естественному состоянію, чего не иначе можно достигнуть какъ содѣлавшись опять таковымъ, каковымъ былъ сотворенъ въ началѣ. Ибо не наше дѣло и не силою человѣческою достигается подобіе Божеству, но оно есть великій даръ Бога, который вмѣстѣ съ первымъ рожденіемъ тотчасъ же даетъ естеству нашему свое подобіе; человѣческому труду предстоитъ только очистить наросшую отъ грѣха нечистоту и извести на свѣтъ сокрытую въ душѣ красоту. Сему, думаю, учитъ и Господь въ Евангеліи, когда могущимъ понимать мудрость, глаголемую въ тайнѣ, говоритъ, что царствіе Божіе внутрь васъ есть (Лук. 17, 21): ибо, думаю, сіе изреченіе показываетъ, что благо Божіе нераздѣльно отъ нашего естества и не далеко гдѣ нибудь отстоитъ отъ тѣхъ, которые желаютъ искать оное: но есть въ каждомъ, невѣдомое и сокрытое, когда бываетъ заглушено заботами и удовольствіями жизни, и опять обрѣтаемое, коль скоро обратимъ къ нему свой разумъ. А если нужно подтвердить сіе ученіе и другими мѣстами, то, я думаю, тоже даетъ видѣть намъ Господь и въ исканіи потерянной драхмы (Лук. 15, 8-10). Такъ какъ нѣтъ никакой пользы отъ прочихъ добродѣтелей (которыя Писаніе именуетъ драхмами), хотя бы онѣ и всѣ были, коль скоро душа сиротствуетъ, лишившись той одной; то посему Онъ во-первыхъ повелѣваетъ зажечь свѣтильникъ съ елеемъ, которымъ вѣроятно обозначаетъ слово Божіе, освѣщающее сокровенное; за тѣмъ въ собственномъ домѣ, то есть, въ самой себѣ искать потерянную драхму. Сею искомою драхмою конечно означается образъ царя, не совсѣмъ еще потерянный, но скрытый подъ грязью; подъ грязью же, думаю, должно разумѣть плотскую нечистоту, когда сія грязь выметется и вычистится тщательнымъ образомъ жизни, искомое станетъ виднымъ и душѣ, нашедшей оное, по истинѣ должно радоваться и приглашать къ общенію въ сей радости сосѣдей. Ибо подлинно, какъ скоро откроется и возсіяетъ оный образъ великаго Царя, Который отъ начала напечатлѣлъ на драхмѣ нашей Тотъ, Кто образовалъ всѣ сердца наши, всѣ сожительствующія въ душѣ силы, которыя Писаніе именуетъ сосѣдями, обратятся къ оной божественной радости и веселію, пристально взирая на неизреченную красоту найденнаго; радуйтеся, говоритъ, со мною, яко обрѣтохъ драхму погибшую (ст. 9). Сосѣди или сожители души, — это ея силы, радующіяся обрѣтенію божественной драхмы; способности мыслительная, желательная, свойственное душѣ расположеніе къ печали и гнѣву и всѣ другія силы, какія усматриваются въ ней, по справедливости называются другинями, которымъ всѣмъ должно радоваться о Господѣ, какъ скоро всѣ онѣ обращаются къ прекрасному и благому и во всемъ дѣйствуютъ во славу Божію, переставъ быть орудіями грѣха.

Итакъ, если смыслъ обрѣтенія искомаго есть возстановленіе въ первобытное состояніе божественнаго образа, который теперь сокрытъ въ плотской нечистотѣ; то мы должны быть тѣмъ, чѣмъ былъ первозданный человѣкъ въ началѣ своей жизни. Чѣмъ же онъ былъ? Онъ былъ нагъ отъ одѣянія мертвыми кожами, дерзновенно взирая на лице Божіе, еще не поставляя судьею красоты зрѣніе и вкусъ, но наслаждаясь только Господомъ и при томъ въ согласіи съ данною ему на сіе помощницею, какъ даетъ то разумѣть божественное Писаніе, потому что не прежде позналъ ее, какъ былъ изгнанъ изъ рая и она осуждена была на болѣзни дѣторожденія за грѣхъ, который сотворила, увлекшись лестію (Быт. 4, 1). Итакъ, какимъ путемъ мы оказались внѣ рая, будучи изгнаны въ лицѣ прародителя: такимъ же и теперь можемъ опять, если пойдемъ, возвратиться въ первобытное блаженство. Какой же это путь? Удовольствіе, внушенное лестію, было началомъ паденія; потомъ за страстію удовольствія послѣдовали стыдъ и страхъ и то, что они уже не смѣютъ явиться предъ взоры Создателя, но скрываются въ листьяхъ и тѣни; послѣ сего облекаются мертвыми кожами, и такимъ образомъ посылаются для жительства въ это полное болѣзней и трудовъ мѣсто, гдѣ бракъ изобрѣтенъ какъ утѣшеніе для смертныхъ. Итакъ, если мы хотимъ здѣсь разрѣшиться и быть со Христомъ, то должны начать свое отрѣшеніе съ брака. Какъ странствующіе вдали отъ своего отечества, когда возвращаются туда, откуда отправились, сперва оставляютъ то мѣсто, на которомъ послѣднемъ случилось имъ быть на пути: такъ и тѣмъ, которые возвращаются ко Христу, сіе слово совѣтуетъ оставить прежде всего, какъ бы послѣдній какой ночлегъ, бракъ, поелику онъ оказывается послѣднимъ предѣломъ нашего удаленія отъ райской жизни; потомъ удалиться отъ тяжкой заботы о земномъ, на которую осужденъ человѣкъ послѣ грѣхопаденія; за тѣмъ — сбросить покровы плоти, совлечься кожаныхъ одеждъ, то есть мудрованія плоти, и отрекшись отъ всѣхъ сокровенныхъ постыдныхъ дѣлъ, не укрываться уже болѣе подъ тѣнію смоковницы, то есть горестной жизни, но отбросивъ покровы, сдѣланные изъ скоропреходящихъ листьевъ сей временной жизни, опять предстать предъ очи Создателя; удаляться отъ обманчивыхъ удовольствій вкуса и зрѣнія; держаться совѣтовъ уже не ядовитаго змія, но одной только заповѣди Божіей. А она состоитъ въ томъ, чтобы стремиться къ одному добру и удаляться отъ вкушенія зла; такъ какъ все дальнѣйшее зло получило у насъ начало отъ того, что мы не захотѣли оставаться въ невѣдѣніи зла. Посему-то и повелѣно было прародителямъ не пріобрѣтать познанія ни о добрѣ, ни о томъ, что противоположно ему, но удаляясь отъ познанія какъ добра, такъ и зла, наслаждаться чистымъ, несмѣшаннымъ и непричастнымъ злу благомъ. А это благо, говорю я, состоитъ не въ иномъ чемъ, какъ въ пребываніи только съ Богомъ, дабы наслаждаться симъ постоянно и непрестанно, не примѣшивая къ сему наслажденію ничего, влекущаго къ противному. И если позволено будетъ сказать дерзновенно, можетъ быть, такимъ образомъ кто либо будетъ восхищенъ отъ сего міра, который во злѣ лежитъ, въ рай, гдѣ восхищенный Павелъ слышалъ и видѣлъ неизреченное и незримое, о чемъ нелѣть есть человѣку глаголати (2 Кор. 12, 4).

Глава 13.
О томъ, что дѣвство выше владычества смерти.

Но поелику рай есть жилище живыхъ и не принимаетъ мертвыхъ грѣхомъ, мы же плотяны и смертны и проданы подъ грѣхъ (Рим. 7, 14): то какъ можетъ быть въ странѣ живыхъ тотъ, кто находится подъ владычествомъ смерти? Какой путь и способъ можно придумать, чтобы освободиться отъ сего владычества? Евангельское ученіе и для этого предлагаетъ вполнѣ достаточное руководство. Мы слышали слова Господа къ Никодиму, что рожденное отъ плоти плоть есть: а рожденное отъ духа духъ естъ (Іоан. 3, 6); знаемъ также, что плоть подпала за грѣхъ смерти, Духъ же Божій нетлѣненъ, животворящъ и безсмертенъ. Посему, какъ съ рожденіемъ по плоти непремѣнно раждается вмѣстѣ и сила, разрушающая раждаемое: такъ очевидно и Духъ рожденнымъ отъ Него влагаетъ животворящую силу. Итакъ, что же вытекаетъ изъ сказаннаго нами? Чтобы мы, отложивъ плотскую жизнь, за которою непремѣнно слѣдуетъ смерть, стремились къ такой жизни, которая не влечетъ за собою смерти: а такая жизнь заключается въ дѣвствѣ. Истина сего будетъ яснѣе, если мы присовокупимъ немногое. Кто не знаетъ, что дѣло плотскаго сочетанія есть устроеніе смертныхъ тѣлъ, отъ духовнаго же общенія, вмѣсто чадъ, раждается для сочетавающихся жизнь и безсмертіе? И справедливо примѣнить къ сему апостольское изреченіе, что спасается чадородія ради (1 Тим. 2, 25) мать, веселящаяся о таковыхъ чадахъ, какъ въ божественныхъ псалмахъ возгласилъ псалмопѣвецъ, говоря: вселяя неплодовь въ домъ, матерь о чадѣхъ веселящуся (Псал. 112, 9). Ибо по истинѣ веселится, какъ мать, дѣва матерь, Духомъ породившая безсмертныхъ чадъ, названная у пророка неплодною по причинѣ цѣломудрія. Посему таковую жизнь, какъ высшую владычества смерти, должны предпочитать разумные; ибо плотское дѣторожденіе (никто да не оскорбится сими словами) бываетъ причиною не столько жизни, сколько смерти, поелику отъ рожденія получаетъ начало тлѣніе; положившіе оному конецъ чрезъ дѣвство поставили въ себѣ предѣлъ смерти, воспретивъ ей чрезъ себя идти далѣе, и представивъ собою какъ бы нѣкую границу между жизнію и смертію, удержали послѣднюю отъ дальнѣйшаго стремленія. Итакъ если смерть не можетъ прейти чрезъ дѣвство, но въ немъ исчезаетъ и прекращается; то ясно видно, что дѣвство сильнѣе смерти; почему справедливо именуется нерастлѣннымъ тѣло, не поработившееся сопряженію тлѣнной жизни и не допустившее себя стать орудіемъ къ продолженію смертнаго потомства, такъ какъ въ немъ прервалась постоянная послѣдовательность тлѣнія и смерти, которая непрерывно продолжалась отъ прародителя до жизни дѣвственника. Ибо невозможно было смерти когда либо прекратить свое дѣйствіе, пока чрезъ бракъ происходило рожденіе людей: но сопровождая всѣ предшествовавшія поколѣнія, и всегда вступая вмѣстѣ съ являющимися въ жизнь, обрѣла она въ дѣвствѣ предѣлъ своему дѣйствію, далѣе коего идти ей невозможно. Ибо какъ въ Богородицѣ Маріѣ, царствовавшая отъ Адама до нея смерть, когда приступила и къ ней, то приразившись къ плоду дѣвства, какъ бы къ какому камню, сокрушилась о нее: такъ и во всякой душѣ, ведущей дѣвственную жизнь во плоти, держава смерти какъ бы сокрушается и разрушается, не находя во что вонзить свое жало. Ибо и огонь, если не подкладывать дровъ, соломы, сѣна, или чего другаго изъ сгараемыхъ веществъ, не можетъ являть своей природной силы: такъ и сила смерти не можетъ дѣйствовать, если бракъ не подложитъ ему вещества, не приготовитъ существъ, которыя должны подвергнуться смерти, какъ бы какіе осужденные. Если сомнѣваешься, посмотри на всѣ виды несчастій, какія приключаются людямъ отъ смерти, какъ уже было сказано въ началѣ слова: откуда получаютъ онѣ начало? Скорбь о вдовствѣ, сиротствѣ, или несчастіе потери дѣтей могли ли быть, если бы не было предъ тѣмъ брака? Ибо желанныя утѣхи, радости и удовольствія и все, что почитается вожделѣннымъ въ супружествѣ, оканчивается таковыми скорбями. Какъ у меча рукоять бываетъ гладка, пріятна для осязанія и держанія, блестяща и приспособлена къ рукѣ, все же прочее есть желѣзо, орудіе смерти, страшное на видъ и еще болѣе страшное, когда употребляется въ дѣло: такъ нѣчто подобное сему есть и бракъ; какъ нѣкую художественно выточенную красивую рукоять, онъ представляетъ для чувственнаго ощущенія наружный видъ и блескъ удовольствія; но какъ скоро эта рукоять окажется въ рукахъ прикоснувшагося къ ней, она влечетъ за собою и соединенныя съ нею скорби, и бракъ дѣлается виновникомъ плача и несчастій для людей. Онъ производитъ сіе жалостное и достойное слезъ зрѣлище: дѣтей въ раннемъ возрастѣ осиротѣвшихъ и преданныхъ въ добычу сильнымъ людямъ, — дѣтей, которые часто смѣются своему несчастію, не понимая его зла. А какая другая причина вдовства, какъ не бракъ? Итакъ, уклоненіе отъ онаго разомъ освобождаетъ отъ всѣхъ подобнаго рода бѣдствій. И это справедливо: ибо какъ скоро осужденіе, опредѣленное въ началѣ согрѣшившимъ, уничтожается; скорби матерей, какъ писано, болѣе не умножаются (Быт. 3, 16) и болѣзнь не предшествуетъ человѣческому рожденію; то вмѣстѣ съ симъ конечно уничтожаются и несчастія жизни и отнимается слеза отъ лица, какъ говоритъ пророкъ (Ис. 25, 8). Ибо тогда не въ беззаконіяхъ бываетъ зачатіе и не во грѣхахъ рожденіе, и не отъ крови, ни отъ хотѣнія плоти, ни отъ хотѣнія мужа, но отъ одной воли Божіей происходптъ сіе рожденіе. А происходитъ оно тогда, когда кто живымъ сердцемъ воспринимаетъ нетлѣніе Духа; раждаетъ же онъ мудрость, правду, освященіе, равно какъ и избавленіе; ибо каждому можно быть матерію Того, Кто есть все это, какъ говоритъ нѣгдѣ Господь: творящій волю Мою — и братъ, и сестра и мати Ми есть (Матѳ. 12, 49). Какое имѣетъ мѣсто при такого рода рожденіяхъ смерть? Такъ смерть поглощена въ нихъ жизнію! И мнѣ кажется, что дѣвственная жизнь есть нѣкоторый образъ блаженной жизни въ будущемъ вѣкѣ, заключая въ себѣ много признаковъ тѣхъ благъ, которыя, какъ надѣемся, отложены намъ. Истину сказаннаго можно видѣть, если изслѣдуемъ оное подробнѣе. Во-первыхъ умершій совершенно грѣху, живетъ только уже для Бога и не приноситъ болѣе плодовъ смерти; но, полагая, сколь возможно, конецъ плотской жизни ожидаетъ за тѣмъ блаженной награды и явленія великаго Бога, не поставляя чрезъ произведеніе посредствующихъ поколѣній никакого промежутка между собою и пришествіемъ Божіимъ. Потомъ, въ настоящей жизни онъ пользуется превосходнѣйшимъ изъ благъ по воскресеніи; ибо если праведнымъ послѣ воскресенія обѣщана Господомъ жизнь равноангельная, а ангельскому естеству свойственно безбрачіе: то обѣщанныя блага уже получитъ тотъ, кто пріобщается свѣтлостямъ святыхъ и непорочною жизнію подражаетъ чистотѣ безплотныхъ. Итакъ, если дѣвство доставляетъ намъ такія и столь великія блага, то какое слово можетъ достойно восхвалить таковый даръ? Какое изъ прочихъ душевныхъ благъ окажется столь великимъ и драгоцѣннымъ, чтобы могло сравниться съ симъ совершенствомъ?

Глава 14.
О томъ, что истинное дѣвство усматривается во всякомъ образѣ жизни.

Но если мы понимаемъ превосходство сего дара, то нужно также знать и послѣдствіе онаго: потому что дѣвство есть не простое дѣло, какъ можетъ быть кто нибудь думаетъ, и не къ одному только тѣлу относится, но мысленно простирается и проникаетъ во всѣ, признаваемыя правильными, дѣйствія души. Ибо, прилѣпившаяся посредствомъ дѣвства къ истинному Жениху душа не только будетъ удаляться отъ плотскихъ нечистотъ, но положивъ отсюда начало своей чистотѣ, во всемъ поступаетъ также съ одинаковою непоколебимостію, боясь, чтобы склонившись сердцемъ къ чему либо сверхъ должнаго, чрезъ общеніе съ какимъ либо зломъ, не допустить въ сію часть души какой нибудь прелюбодѣйной страсти. Возвращаюсь опять къ сказанному мною прежде. Душа, прилѣпившаяся къ Господу, чтобы быть съ Нимъ единымъ духомъ, заключивъ какъ бы нѣкоторый договоръ совмѣстной жизни, — Его одного любить всѣмъ сердцемъ и душею, не будетъ уже прилѣпляться къ блуду, чтобы не быть однимъ съ нимъ тѣломъ; также не допуститъ ничего Другаго, что противно спасенію, такъ какъ всѣ нечистыя дѣла тѣсно связаны между собою, и душа, осквернивъ себя однимъ какимъ либо изъ нихъ, не можетъ уже болѣе сохранить въ себѣ непорочности. Эти слова можно подтвердить примѣрами. Такъ, вода въ озерѣ дотолѣ остается чистою и спокойною, доколѣ что нибудь брошенное отъ внѣ, не возмутитъ и не приведетъ въ движеніе ея ровную поверхность; если же бросить въ озеро камень, то движеніе отъ одного мѣста распространится на цѣлое озеро; потому что камень отъ тяжести погружается въ глубину, а отъ волнъ кругообразно расходящихся отъ него и имъ произведенныхъ и отъ движенія, отъ средины распространяющагося до краевъ воды, вся поверхность озера приходитъ въ круговидное колебаніе, соотвѣтственно глубинѣ. Точно также тихое и спокойное состояніе души, отъ прираженія одной какой нибудь страсти, все приходитъ въ колебаніе и сочувствуетъ поврежденію оной части. Ибо изслѣдователи этого рода предметовъ говорятъ, что добродѣтели нераздѣльны между собою, и что невозможно составить точное понятіе объ одной какой либо добродѣтели, не коснувшись и прочихъ: но въ комъ раждается одна добродѣтель, за нею необходимо слѣдуютъ и прочія. Также и наоборотъ: вкравшееся въ насъ какое либо зло простирается на всю добродѣтельную жизнь: и подлинно, какъ говоритъ апостолъ, цѣлое состраждетъ своимъ частямъ, такъ что если страждетъ одинъ членъ, страждетъ вмѣстѣ съ нимъ все тѣло, и если прославляется одинъ, радуется вмѣстѣ съ нимъ и цѣлое тѣло (1 Кор. 12, 26).

Глава 15.
О томъ, что и малѣйшее уклоненіе отъ добродѣтели также опасно.

Но есть въ жизни нашей безчисленное множество уклоненій ко грѣху, и это множество Писаніе многоразлично именуетъ: ибо мнози, говоритъ, изгонящіи мя и стужающіи ми (Псал. 118, 157) и: мнози борющіи мя съ высоты (Псал. 55, 4); много и другихъ подобныхъ реченій. Итакъ можно прямо сказать, что много прелюбодѣйственно строящихъ ковы, чтобы растлить сей воистинну честный бракъ и нескверное ложе. Если же нужно исчислить ихъ поимянно, то: гнѣвъ прелюбодѣй, любостяжаніе прелюбодѣй, зависть прелюбодѣй, злопамятство, вражда, злословіе, ненависть, словомъ все, что апостолъ (Рим. 1, 29-30) исчисляетъ какъ противное здравому ученію, есть перечень прелюбодѣевъ. Представимъ себѣ какую нибудь женщину благообразную, достойную любви и потому сочетавшуюся бракомъ съ царемъ, но которая по причинѣ своей красоты подвергается кознямъ нѣкоторыхъ безстыдныхъ людей. Доколѣ она враждебно относится ко всѣмъ старающимся обольстить ее, и обвиняетъ ихъ предъ законнымъ мужемъ: дотолѣ она — женщина цѣломудренная, преданная одному только своему мужу, и коварства наглыхъ людей тогда не имѣютъ надъ ней никакой силы. Если же она склонится къ одному кому либо изъ обольстителей: то цѣломудріе по отношенію къ прочимъ, не освобождаетъ ее отъ наказанія; ибо для осужденія ея достаточно, если и однимъ осквернено было ложе. Такъ для Бога живущая душа не будетъ увлекаться ни однимъ изъ благъ, которыя представляются ей въ обольстительномъ видѣ; если же она чрезъ какую нибудь страсть допуститъ въ сердце нечистоту, то сама нарушитъ права духовнаго брака. И какъ говоритъ Писаніе, въ злохудожну душу не внидетъ премудрость (Прем. 1, 4): такъ поистинѣ можно сказать, и въ душу, исполненную гнѣва и зависти, или имѣющую въ себѣ другой какой порокъ, не можетъ вселиться благой Женихъ: ибо кто найдетъ способъ согласить между собою то, что по естеству чуждо и не имѣетъ ничего общаго? Послушай апостола, который учитъ, что нѣтъ никакого общенія свѣта со тмою, или правды съ беззаконіемъ (2 Кор. 6, 14), или сказать кратко, — всего того, чѣмъ представляется нами и именуется Господь по различію усматриваемыхъ въ Немъ совершенствъ, — со всѣмъ тѣмъ, что по противоположности почитается зломъ. Итакъ если невозможно общеніе несовмѣстимыхъ между собою по природѣ предметовъ, то конечно чужда и неспособна къ сожительству съ добромъ душа одержимая какимъ либо порокомъ. Итакъ чему же мы отсюда научаемся? Тому, что цѣломудренная и разумная дѣва должна всячески удаляться отъ прираженія всякой душевной страсти и блюсти себя чистою для сочетавшаго ее съ собою Жениха, не имѣющею скверны, или порока, или нѣчто отъ таковыхъ (Ефес. 5, 27).

Глава 16.
О томъ, что несовершенъ въ добрѣ тотъ, кто хотя въ чемъ нибудь отступаетъ отъ добродѣтели.

Одинъ есть прямой путь, по истинѣ тѣсный и скорбный, который не допускаетъ уклоненій ни въ ту, ни въ другую сторону, и отъ котораго даже малѣйшее уклоненіе равно угрожаетъ опасностію паденія. Если это такъ, то мы, сколько возможно, должны искоренять привычку многихъ, которые сильно вооружаются противъ болѣе гнусныхъ удовольствій, но гоняются за удовольствіями, заключающимися въ почестяхъ и любоначаліи. Они поступаютъ подобно какому нибудь рабу, который, хотя и желаетъ свободы, но не спѣша скорѣе освободиться отъ рабства, довольствуется только смѣною господъ, почитая свободою перемѣну владѣльцевъ; ибо всѣ равно рабы, хотя бы не одни и тѣ же господа управляли ими, доколѣ чья нибудь власть и начальство тяготѣетъ надъ ними. А бываютъ и такіе, кои сильно враждуя противъ удовольствій, удобно одолѣваются противоположною страстію, и при строгомъ и правильномъ образѣ жизни, печалями, вспышками гнѣва, злопамятствомъ и всѣмъ прочимъ, что противоположно страсти удовольствія, легко уловляются и съ трудомъ освобождаются. Это бываетъ тогда, когда не стремленіе къ добродѣтели, но какая либо страсть руководитъ насъ на пути жизни. Ибо заповѣдь Господня столь свѣтлая, что просвѣщаетъ очи даже младенцевъ (Псал. 18, 9), говоритъ, что благо есть прилѣплятися единому Богу (Псал. 72, 28); Богъ же не есть ни печаль, ни удовольствіе, ни боязнь, или дерзость, или страхъ, или гнѣвъ, или иная какая нибудь подобнаго рода страсть, которая господствуетъ надъ невѣжественною душею; но, какъ говоритъ апостолъ (1 Кор. 1, 30), самосущая мудрость и освященіе, истина и радость и миръ и все таковое. Итакъ, какимъ образомъ можетъ прилѣпиться къ имѣющему таковыя совершенства тотъ, кто одержимъ противоположными (страстями)? Или, какъ не безразсудно, стараясь о томъ, чтобы не подчиниться одной какой либо страсти, полагать добродѣтель въ противоположномъ оной состояніи духа, напримѣръ: избѣгая удовольствія предаваться скорби, уклоняясь дерзости и безразсудства ослаблять духъ робостію, или стараясь быть недоступнымъ гнѣву, впасть въ боязливость? Ибо какое различіе, такъ или иначе отпасть отъ добродѣтели, или лучше отдалиться отъ самаго Бога, который есть всецѣлая добродѣтель? И въ тѣлесныхъ болѣзняхъ никто не думаетъ различать, отъ чрезмѣрнаго ли голода, или отъ неумѣреннаго пресыщенія пришло въ разстройство тѣло, потому что неумѣренность въ томъ и другомъ случаѣ приводитъ къ тому же концу. Итакъ заботящійся о жизни и здравіи своей души будетъ держать себя въ срединѣ истины, не склоняясь и не пріобщаясь ни къ одной изъ противоположныхъ крайностей, лежащихъ по ту и другую сторону добродѣтели. Не мои это слова, но самаго божественнаго гласа: ибо это правило ясно вытекаетъ изъ ученія Господа, когда Онъ учениковъ своихъ, обращающихся въ семъ мірѣ какъ овцы среди волковъ, учитъ быть не голубями только, но имѣть въ своихъ нравахъ нѣкоторыя свойства зміи (Матѳ. 10, 16-17). Это значитъ, чтобы они ни считающейся похвальною у людей простоты не простирали до крайности, потому что такое свойство недалеко отъ крайняго безумія: ни восхваляемыхъ многими хитрости и лукавства, самихъ по себѣ безъ примѣси противоположныхъ качествъ, не почитали за добродѣтель; но чтобы изъ видимыхъ противоположностей составили одинъ нѣкоторый смѣшанный образъ дѣйствованія, отсѣкши отъ одной неразуміе, а отъ другой мудрость коварства, такъ чтобы изъ обѣихъ противоположностей образовался одинъ прекрасный образъ жизни, состоящей изъ простоты души и мудрости: ибо, будите, говоритъ, мудри яко змія, и цѣли яко голубіе (Матѳ. 10, 16).

Глава 17.
О томъ, что всѣ силы души должно направлять къ добродѣтели.

Итакъ сказанное въ семъ мѣстѣ Господомъ да будетъ общимъ правиломъ для жизни каждаго, въ особенности же для тѣхъ, которые приступаютъ къ Богу чрезъ дѣвство, чтобы они, обращая вниманіе на одно какое нибудь доброе дѣло, не только береглися противоположнаго, но отвсюду извлекали для себя доброе, такъ чтобы жизнь ихъ со всѣхъ сторонъ была безопасна. Ибо и воинъ, покрывшій доспѣхами нѣкоторыя только части тѣла, подвергаетъ опасности прочее обнаженное тѣло. Ибо что пользы для него отъ защиты доспѣхами какой либо части тѣла, когда у него доступны ранамъ нагія части? Кто назоветъ красивымъ того, въ комъ какая либо изъ составныхъ частей красоты изуродована какимъ нибудь несчастнымъ случаемъ? Безобразіе сей изуродованной части отнимаетъ красоту и у неповрежденной. Если смѣшнымъ оказывается, какъ говоритъ въ одномъ мѣстѣ Евангеліе, тотъ, кто рѣшившись строить башню и употребивъ все свое стараніе на основаніе оной, не достигъ конца (Лук. 14, 28-30): то чему другому учитъ насъ сія притча, какъ не тому, чтобы мы, предположивъ себѣ какое либо высокое занятіе, старались довести оное до конца, совершая сіе дѣло Божіе различными строеніями заповѣдей. Не одинъ камень составляетъ все строеніе башни: не одна также заповѣдь возводитъ и совершенство души нашей до желаемой мѣры; но должно непремѣнно сперва положить основаніе, какъ говоритъ апостолъ (1 Кор. 3, 10); за тѣмъ строить зданіе изъ золота и драгоцѣнныхъ камней: ибо такъ называются дѣла заповѣдей, по слову пророка: возлюбихъ заповѣди Твоя паче злата и камене многоцѣнна (Псал. 118, 127). Итакъ упражненіе въ дѣвствѣ пусть будетъ положено какъ бы нѣкоторое основаніе для добродѣтельной жизни; и на семъ основаніи пусть зиждутся всѣ дѣла добродѣтели. Ибо хотя дѣвство признается дѣломъ весьма почтеннымъ и богоугоднымъ (оно и дѣйствительно таково, каковымъ почитается): но если и вся жизнь не будетъ согласоваться съ симъ благимъ дѣломъ, если будутъ осквернены нестроеніемъ прочія силы души, то оно будетъ не что иное, какъ серьга въ носу свиньи, или жемчужина попираемая ногами свиней. Но довольно о семъ.

Глава 18.
Одна добродѣтель, хотя и совершенная, не приноситъ никакой пользы тому, кто не заботится достигнуть добродѣтели во всемъ.

Если же кто за ничто считаетъ приводить все въ жизни во взаимную стройность, тотъ пусть научится сему правилу, посмотрѣвъ на то, что бываетъ въ его домѣ. Мнѣ кажется, хозяинъ дома не допуститъ видѣть въ своемъ жилищѣ чего либо неприличнаго или безобразнаго: или кровать неубранную, или столъ покрытый грязью, или того, чтобы дорогіе сосуды были брошены въ какое либо нечистое мѣсто, а назначенные для низкаго употребленія лежали на виду входящихъ въ домъ: но расположивъ все благообразно и въ должномъ порядкѣ, и назначивъ каждой вещи приличное мѣсто, онъ смѣло принимаетъ гостей, нисколько не боясь стыда, если сдѣлается извѣстнымъ, какъ ведутся дѣла у него по дому. Такъ, я думаю, долженъ распоряжаться хозяинъ и распорядитель и нашего дома, — я разумѣю умъ: все, что есть въ насъ, онъ долженъ расположить стройно; каждую изъ силъ души, которыя Зиждитель далъ намъ вмѣсто утвари и сосудовъ, долженъ употреблять сообразно съ ея природою и во благо. Если никто не обвинитъ насъ въ говорливости и многословіи, то мы объяснимъ и все порознь, дабы пользуясь какъ примѣромъ тѣмъ, что у насъ есть, каждый могъ устроить жизнь свою на пользу. Итакъ мы говоримъ, что желательную силу должно утвердить въ чистотѣ души, отдѣливъ какъ нѣкій даръ и начатокъ своихъ благъ Богу, и посвятивъ оную однажды, блюсти неприкосновенною, чистою и неоскверненною никакою нечистотою въ жизни. Раздраженіе же и гнѣвъ и ненависть, употреблять какъ нѣкоторыхъ привратныхъ псовъ, чтобы они бодрствовали для противодѣйствія одному только грѣху и направляли свое естественное свойство противъ того вора и разбойника, который тайно проникаетъ на пагубу божественнаго сокровища и входитъ для того, чтобы украсть, умертвить и погубить. Мужество и смѣлость, должно держать въ рукахъ, какъ бы какой щитъ, чтобы ее упасть духомъ, когда находитъ уныніе и устремляются на насъ нечестивые; надежду и терпѣніе, — какъ жезлъ, чтобы опираться, когда приводятъ насъ въ изнеможеніе искушенія. Къ печали благовременно прибѣгать въ случаѣ раскаянія во грѣхахъ, такъ какъ она ни на что другое не полезна, какъ только на это одно употребленіе. Справедливость, да будетъ вѣрнымъ правиломъ при опредѣленіи того, что непогрѣшительно во всякомъ словѣ и дѣлѣ, какъ должно располагать силами душевными, и какъ воздавать каждому свое по достоинству. А желаніе бóльшаго, которое въ душѣ каждаго велико и безгранично, если кто примѣнитъ къ желанію божественнаго, тотъ будетъ блаженъ въ своемъ исканіи бóльшаго, усиленно стремясь къ пріобрѣтенію того, къ чему стремиться похвально. Мудрость же и благоразуміе пусть имѣетъ совѣтниками касательно того, что ему полезно и сообщниками въ своей жизни, чтобъ никогда не впасть въ обманъ отъ неопытности, или неразумія. Если же кто вышеупомянутыя силы душевныя употребляетъ несоотвѣтственно ихъ природѣ, но обращаетъ не къ тому, къ чему слѣдуетъ: желаніе обращаетъ на предметы постыдные, ненависть направляетъ противъ единоплеменниковъ; любитъ неправду, возстаетъ на родителей, дерзаетъ на гнусные поступки, надѣется на суетное, отдаливъ отъ сожительства съ собою мудрость и благоразуміе, дружится съ жадностію и нецѣломудріемъ, и такъ же во всемъ прочемъ поступаетъ: тотъ до такой степени глупъ и смѣшенъ, что даже и выразить нельзя его глупости, сколько она того заслуживаетъ. Представимъ, что кто нибудь, надѣвъ доспѣхи навыворотъ, оборотитъ шлемъ такъ, что закроетъ онымъ лице, а сзади откроетъ шею; ноги помѣститъ въ латы, а наножники приладитъ къ груди, и что изъ вооруженія прилажено къ лѣвой сторонѣ обратитъ на правую, а что къ правой — на лѣвую: что долженъ потерпѣть на сраженіи такъ вооруженный воинъ, тоже самое необходимо потерпитъ въ жизни и тотъ, кто допускаетъ смѣшеніе въ мысляхъ и извращеніе въ употребленіи душевныхъ силъ.

Итакъ мы должны стараться о водвореніи между ними стройности, которую обыкновенно производитъ въ душахъ нашихъ истинное цѣломудріе. Если же нужно пріискать самое полное опредѣленіе цѣломудрія, то быть можетъ, въ точномъ смыслѣ, цѣломудріемъ должно назвать благоустроенный порядокъ всѣхъ душевныхъ движеній, соединенный съ мудростію и благоразуміемъ. При такомъ настроеніи души не будетъ нужды въ какомъ либо трудѣ и дѣятельности для достиженія высочайшихъ и небесныхъ благъ; при ономъ душа весьма легко достигнетъ того, что безъ того представляется неудободостижимымъ; самымъ удаленіемъ отъ противнаго она естественно достигаетъ искомаго блага: ибо кто не во тмѣ, тотъ конечно по необходимости находится во свѣтѣ; и кто не умеръ, тотъ живъ. Итакъ, кто не обратитъ свою душу къ суетѣ, тотъ непремѣнно будетъ на пути истины: потому что предусмотрительность и благоразуміе въ разсужденіи того, чтобы не совратиться съ истиннаго пути, служатъ вѣрнѣйшимъ руководствомъ къ прямому пути. Какъ слуги, освободившіеся отъ рабства, когда, переставъ служить господамъ, дѣлаются сами себѣ господами, обращаютъ все вниманіе на самихъ себя: такъ, я думаю, и душа, освободившись отъ служенія тѣлу, обращается къ познанію свойственной и естественной ей дѣятельности. Свобода же, какъ мы знаемъ и отъ апостола, состоитъ въ томъ, чтобы не подвергаться игу рабства (Гал. 5, 1), и подобно бѣглому рабу или злодѣю не быть оковану узами брака. Но я опять обращаю слово къ самому началу, — къ тому, что совершенство свободы состоитъ не въ одномъ только удаленіи отъ брака (да не сочтетъ кто нибудь обязанность дѣвства столь малою и незначительною, чтобы поставлять исполненіе такого дѣла въ небольшомъ храненіи чистоты плоти); но поелику всякъ, творяй грѣхъ, рабъ есть грѣха (Іоан. 8, 34), то во всякомъ дѣлѣ или занятіи уклоненіе къ злу подвергаетъ человѣка рабству и кладетъ печать, причиняя ему ударами грѣха рубцы и клейма. Такимъ образомъ кто предположилъ себѣ великую цѣль, — дѣвственную жизнь, тотъ во всемъ долженъ быть равенъ себѣ и проявлять чистоту во всей жизни. Если же нужно подтвердить сіи слова и чѣмъ либо изъ божественныхъ писаній, то достаточно подтверждаетъ сію истину сама Истина, которая въ Евангеліи (Матѳ. 13, 47-49) приточно и иносказательно учитъ насъ тому же. Рыболовное искуство отдѣляетъ полезныхъ и съѣдомыхъ рыбъ отъ негодныхъ и вредныхъ, чтобы какая нибудь изъ сихъ послѣднихъ, попавъ въ сосудъ, употребленіе и полезныхъ не сдѣлала вреднымъ: и дѣло истиннаго цѣломудрія также состоитъ въ томъ, чтобы изъ всѣхъ занятій избирая одно чистое и полезное, неприличнаго избѣгать во всемъ, какъ безполезнаго, и предоставлять оное обыкновенной и мірской жизни, которая иносказательно въ притчѣ названа моремъ. И псалмопѣвецъ также въ одномъ изъ псалмовъ, излагая намъ ученіе исповѣданія, сію непостоянную, страстями одержимую и мятежную жизнь, именуетъ водами доходящими до души (Псал. 68, 1. 15. 16), бурею и глубиною морскою, въ которой всякій неустойчивый умъ, подобно египтянамъ, какъ камень погружается въ глубину; а что любезно Богу и имѣетъ способность проницать истину, что въ исторіи названо Израилемъ, — то одно только проходитъ море, какъ бы по суху, не испытывая нисколько горечи и солености житейскихъ волнъ. Такъ образно, подъ руководствомъ закона (ибо Моисей былъ прообразомъ закона) и израильтяне перешли чрезъ море, не омочивъ ногъ, египтяне же, вслѣдъ за ними вступивъ въ оное, потонули; каждый по своей собственной природѣ: одинъ легко переходитъ, а другой тонетъ въ глубинѣ. Ибо добродѣтель есть нѣчто легкое и вверхъ поднимающееся, потому что всѣ, по правиламъ оной живущіе яко облацы летятъ, по словамъ Исаіи, и яко голуби со птенцы (Ис. 60, 8): грѣхъ же, какъ говоритъ одинъ изъ пророковъ, тяжелъ на талантѣ оловянѣ сѣдящъ (Зах. 5, 6). Если же кому таковое изъясненіе исторіи представляется насильственнымъ и принужденнымъ, и онъ не допускаетъ, чтобы чудо, совершенное при переходѣ чрезъ море, описано было для нашей пользы: тотъ пусть послушаетъ апостола, что происходившее съ ними было прообразованіемъ и написано намъ въ наставленіе (Рим. 15, 4).

Глава 19.
Воспоминаніе о Маріами, сестрѣ Аароновой, какъ положившей начало сему совершенству.

Намъ же подаетъ поводъ такъ думать пророчица Маріамь, которая тотчасъ по изсушеніи моря, взявъ благозвучный тимпанъ, предначала пѣснь въ ликѣ женщинъ. Ибо, мнѣ кажется, тимпаномъ Писаніе гадательно указуетъ на дѣвство, въ которомъ первая преуспѣла Маріамь, чѣмъ, думаю, и прообразовала Богородину Марію. Ибо какъ тимпанъ, свободный отъ всякой влаги и совершенно сухой, издаетъ громкій звукъ: такъ и дѣвство, недопуская въ сей жизни никакой житейской влаги, бываетъ свѣтло и знаменито. Если тимпанъ, который имѣла въ рукахъ Маріамь, былъ мертвымъ тѣломъ, а дѣвство есть умерщвленіе тѣла: то этимъ, быть можетъ, прилично указывается на дѣвство пророчицы. Что касается до того, что пророчица Маріамь была первою въ ликѣ дѣвъ, то это мнѣніе мы основываемъ на нѣкоторыхъ предположеніяхъ и догадкахъ, а не на ясномъ указаніи Писанія, хотя и многіе изслѣдователи прямо объявляютъ ее безбрачною: потому что исторія нигдѣ не упоминаетъ ни о бракѣ ея, ни о рожденіи отъ нея дѣтей; притомъ если бы у ней былъ мужъ, то именовалась бы и была извѣстна не по брату своему Аарону, но по мужу: потому что не братъ, но мужъ называется главою жены. Итакъ если и у тѣхъ, между которыми чадородіе почиталось благословеніемъ и было дѣломъ законнымъ, даръ дѣвства являлся достойнымъ уваженія: то какъ должны относиться къ оному мы, кои не слышимъ уже благословеній Божіихъ по плоти? Божественныя писанія открываютъ намъ, когда плодоношеніе и рожденіе бываетъ спасительно, и о какомъ видѣ многочадія заботились святые Божіи. Ибо и пророкъ Исаія и божественный апостолъ ясно а мудро указали на это, одинъ говоря такъ: страха ради Твоего, Господи, во чревѣ пріяхомъ (Ис. 26, 18); а другой, хвалясь, что сталъ родителемъ болѣе всѣхъ многочаднымъ; потому что носилъ въ утробѣ своей цѣлые города и народы, не только коринѳянъ и галатовъ собственными муками рожденія изведши на свѣтъ и образовавъ о Господѣ (Гал. 4, 19), но всю страну отъ Іерусалима окрестъ и даже до Иллирика (Рим. 15, 19) наполнивъ своими чадами, которыхъ породилъ во Христѣ чрезъ Евангеліе. За сіе ублажается въ Евангеліи и утроба пресвятой Дѣвы, послужившая непорочному рожденію; поелику ни рожденіе не нарушило дѣвства, ни дѣвство не послужило препятствіемъ къ такому рожденію: ибо гдѣ раждается духъ спасенія, какъ говоритъ Исаія (Ис. 26, 18), тамъ совершенно ненужны хотѣнія плоти. Есть также и у апостола (2 Кор. 4, 16) подобнаго рода выраженіе, что каждый изъ насъ — двоякій человѣкъ: одинъ ведомый совнѣ, которому по природѣ свойственно тлѣніе: другой — разумѣемый какъ потаенный сердца человѣкъ (1 Петр. 3, 4), который воспріемлетъ обновленіе. Если это слово истинно (а оно непремѣнно истинно, потому что въ немъ говоритъ сама Истина): то не будетъ неприлично и бракъ разумѣть двоякій, примѣнительно и соотвѣтственно каждому изъ находящихся въ насъ человѣковъ; и быть можетъ дерзнувшій сказать, что тѣлесное дѣвство содѣйствуетъ и помогаетъ внутреннему и духовному браку, въ своемъ дерзновеніи не уклонится далеко отъ истины.

Глава 20.
О томъ, что невозможно вмѣстѣ служить тѣлеснымъ удовольствіямъ и наслаждаться плодами божественной радости.

Какъ невозможно въ одно и тоже время служить дѣятельностію своихъ рукъ двумъ какимъ либо занятіямъ, напримѣръ: заниматься земледѣліемъ и вмѣстѣ мореплаваніемъ, или кузнечною работою и въ тоже время плотничною; но если кто хочетъ хорошо успѣть въ одномъ дѣлѣ, долженъ оставить другое: такъ поелику и намъ предстоятъ два брака, изъ которыхъ одинъ совершается посредствомъ плоти, а другой посредствомъ духа, то стремленіе къ одному изъ нихъ, по необходимости отдаляетъ насъ отъ другаго. Ибо и глазъ не можетъ хорошо разсмотрѣть двухъ предметовъ вмѣстѣ, если не будетъ обращенъ на каждый поочередно и въ отдѣльности; языкъ также не можетъ въ одно и тоже время служить различнымъ языкамъ, произносить, напримѣръ, въ тоже время реченія греческія и еврейскія; и слухъ не можетъ въ тоже время воспринимать повѣствованія о дѣлахъ и нравоучительныхъ словъ: ибо разнаго содержанія рѣчи, если станутъ слушать ихъ отдѣльно, производятъ въ слушателяхъ извѣстное представленіе; если же обѣ смѣшавшись въ одно и тоже время будутъ оглашать слухъ, то содержаніе ихъ сливаясь вмѣстѣ произведетъ въ разумѣ какое-то неопредѣленное смѣшеніе. Такимъ же образомъ и наша желательная способность не въ состояніи вмѣстѣ служить и тѣлеснымь удовольствіямъ и стремиться къ духовному браку; ибо невозможно одинаковымъ образомъ жизни достигнуть предположенной цѣли того и другаго: потому что съ духовнымъ бракомъ соединяется воздержаніе, умерщвленіе тѣла и презрѣніе всего плотскаго, а съ плотскимъ супружествомъ — все сему противное. Когда намъ предлежитъ избрать между двумя господами, то поелику невозможно въ одно и тоже время быть послушными обоимъ (ибо никто не можетъ работать двумъ господамъ), — благоразумный человѣкъ изберетъ болѣе полезнаго изъ нихъ: такъ и намъ, когда предлежатъ два брака, поелику невозможно вступить въ тотъ и другой вмѣстѣ (ибо не оженивыйся печется о Господнихъ, а оженивыйся печется о мірскихъ. 1 Кор. 7, 32-33), не должно, — я говорю о благоразумныхъ, — ошибаться въ выборѣ полезнѣйшаго изъ нихъ; не должно также оставаться въ невѣдѣніи относительно пути, ведущаго къ нему и который не иначе можно узнать, какъ при помощи нѣкотораго сравненія. Какъ въ тѣлесномъ супружествѣ, не желающій быть отвергнутымъ много приложитъ заботъ о здоровьи тѣла, о приличномъ украшеніи, о изобиліи богатства и о томъ, чтобы не имѣть никакого пятна ни въ своей жизни, ни въ своемъ родѣ; ибо этимъ обыкновенно достигаютъ желанной цѣли: такимъ же образомъ и желающій вступить въ духовное супружество пусть прежде всего покажетъ себя юнымъ, отрѣшившимся чрезъ обновленіе ума всякой ветхости; потомъ пусть представитъ богатый родъ, который имѣетъ вожделѣнное богатство, и славится не земнымъ имуществомъ, но украшается сокровищами небесными; пусть поревнуетъ пріобрѣсть и знаменитость рода, не ту, которая сама собою случайно можетъ принадлежать и дурнымъ людямъ, но которая достигается трудомъ и стараніемъ, собственными добрыми дѣлами, которою величаются одни только сыны свѣта и чада Божіи и именующіеся благороднѣйшими отъ востокъ солнца (Іов. 1, 3) за свои свѣтлыя дѣла; крѣпость же и здравіе пусть пріобрѣтаетъ не попеченіемъ о тѣлѣ или утучненіемъ плоти, но совершенно напротивъ, — чрезъ немощь тѣлесную усовершая силу духа. Знаю и брачные дары, приличные сему браку, которые не изъ тлѣнныхъ имуществъ приготовляются, но отъ собственнаго богатства души приносятся въ даръ. Хочещь ли знать имена сихъ даровъ? Послушай Павла прекраснаго брачнаго распорядителя у нѣкоторыхъ богачей, которые во всемъ состоятельны: говоря о другихъ многихъ и великихъ дарахъ онъ присовокупляетъ также: и во очищеніи (2 Кор. 6, 6); и опять, все что онъ въ другомъ мѣстѣ (Гал. 5, 22-23) исчисляетъ какъ плоды духовные, все это — дары сего брака. И если кто хочетъ послѣдовать Соломону и принять къ себѣ въ сожительницы и сообщницы жизни истинную мудрость, о которой онъ говоритъ: возжелѣй ея, и соблюдетъ тя, почти ю, да тя обыметъ (Прит. 4, 6. 8): тотъ сообразно съ достоинствомъ сего желанія, пусть приготовитъ себѣ чистую одежду, для участія въ семъ брачномъ торжествѣ вмѣстѣ съ веселящимися: дабы не быть ему отверженнымъ, какъ призванному къ участію въ семъ празднествѣ, но необлеченному въ брачное одѣяніе. Очевидно, что сей способъ приготовленія къ такого рода браку есть общій какъ для мужей, такъ и для женъ; поелику, какъ говоритъ апостолъ, нѣсть мужескій полъ, ни женскій (Гал. 3, 28), но всяческая и во всѣхъ Христосъ (Кол. 3, 11). По справедливости любитель мудрости имѣетъ божественную цѣль желанія, которая есть истинная мудрость; и душа, прилѣпившаяся къ нетлѣнному Жениху, пылаетъ любовію къ истинной мудрости, которая есть Богъ. Но что такое духовный бракъ и къ какой цѣли ведетъ чистая и небесная любовь, довольно раскрыто нами въ сказанномъ.

Глава 21.
О томъ, что избравшій для себя строгій образъ жизни, долженъ удаляться отъ всякаго тѣлеснаго удовольствія.

Поелику оказалось, что никто не можетъ приблизиться къ божественной чистотѣ, не сдѣлавшись прежде самъ чистымъ; то намъ необходимо оградить себя отъ удовольствій нѣкоторою великою и крѣпкою стѣною, чтобы чистота сердца никакъ не могла оскверниться чрезъ приближеніе къ нимъ. Крѣпкая же стѣна есть совершенное удаленіе отъ всего, въ чемъ заключается страсть: ибо удовольствіе по роду своему будучи однимъ, по словамъ мудрыхъ, какъ вода какая изъ одного потока разливающаяся на разные ручьи, входитъ чрезъ каждое чувство въ душу людей, преданныхъ удовольствіямъ. Итакъ, побѣжденный удовольствіемъ проникшимъ въ него чрезъ одно какое либо чувство, отъ него терпитъ пораженіе въ самомъ сердцѣ; какъ и слово Божіе учитъ, что воспріявшій вожделѣніе чувствомъ зрѣнія получилъ язву въ сердце (Матѳ. 5, 28). Думаю, что Господь, говоря здѣсь объ одномъ чувствѣ разумѣлъ всѣ, такъ что послѣдуя сказанному правильно можетъ присовокупить: кто услышалъ ко еже вожделѣти, кто коснулся, и кто всю свою силу подчивилъ служенію удовольствію, согрѣшилъ сердцемъ. Итакъ, чтобы сего съ нами не случилось, мы должны пользоваться тѣмъ мудрымъ правиломъ въ своей жизни, чтобъ не прилѣпляться душею своею ни къ чему, въ чемъ заключается какая либо приманка удовольствія; преимущественно же и болѣе всего блюстись отъ удовольствія вкуса, потому что оно повидимому упорнѣе другихъ и есть какъ бы матерь запрещеннаго; ибо удовольствія, происходящія отъ пищи и питія, производя неумѣренность въ употребленіи снѣдей, по необходимости причиняютъ въ тѣлѣ множество неизбѣжныхъ золъ, пораждаютъ въ людяхъ много болѣзней. Итакъ, чтобы тѣло всегда пребывало въ полномъ спокойствіи и не возмущалось никакою происходящею отъ пресыщенія страстію, мы должны вести строжайшій образъ жизни и опредѣлять мѣру и предѣлъ наслажденія не удовольствіемъ, но нуждою чего либо. Хотя нужда и удовольствіе часто соединяются между собою (потому что голодъ, обыкновенно, все дѣлаетъ пріятнымъ, услаждая сильнымъ желаніемъ пищи все, что ни случится употреблять въ пищу); но мы не должны ни отказываться отъ удовлетворенія необходимости по причинѣ слѣдующаго за нимъ удовольствія, ни преимущественно гоняться за удовольствіемъ: но избирая изъ всего полезное, должны презирать то, что тѣшитъ чувства.

Глава 22.
О томъ, что не должно сверхъ надлежащей мѣры предаваться воздержанію и что равно препятствуетъ душѣ въ достиженіи ею совершенства какъ утучненіе плоти, такъ и чрезмѣрное ея удрученіе.

Мы видимъ, что земледѣльцы искусно отдѣляютъ смѣшанную съ зерномъ мякину, такъ что каждое изъ нихъ назначается для надлежащаго употребленія: зерно для поддержанія человѣческой жизни, мякина для сожженія, также на кормъ животнымъ. Такъ и любитель цѣломудрія, отдѣляя нужду отъ удовольствія, какъ зерно отъ мякины, послѣднюю оставляетъ неразумнымъ, которыхъ кончина въ пожженіе, какъ говоритъ апостолъ (Евр. 6, 8), а изъ того, что необходимо, беретъ себѣ сколько нужно съ благодареніемъ. Но поелику многіе, впавши въ другой видъ неумѣренности, отъ излишней строгости жизни, не замѣтно увлеклись въ сторону, противную предположенной ими цѣли, и инымъ образомъ отдаливъ душу свою отъ высшихъ и божественныхъ предметовъ, низвели оную въ кругъ мелочныхъ заботъ и попеченій, обративъ умъ свой къ наблюденію за тѣломъ, такъ что не въ состояніи свободно возноситься умомъ и созерцать горнее, будучи погружены въ заботу о томъ, чтобы удручать и сокрушать свою плоть: то хорошо было бы позаботиться и объ этомъ и равно избѣгнуть неумѣренности, какъ въ томъ, такъ и въ другомъ случаѣ, — чтобы ни утучненіемъ плоти не подавить ума, ни опять, излишнимъ истощеніемъ оной не сдѣлать его слабымъ и презрѣннымъ и занимающимся только тѣлесными трудами; но всегда помнить мудрое правило, которое равно воспрещаетъ уклоненіе какъ въ правую, такъ и въ лѣвую сторону. Я слышалъ отъ одного врача, который говорилъ на основаніи своей науки, что тѣло наше состоитъ изъ четырехъ не одинаковаго свойства, но совершенно противоположныхъ между собою стихій: въ немъ срастворены жаръ и холодъ, и влага удивительнымъ образомъ смѣшана съ сухостію, причемъ противоположное соединяется вмѣстѣ сродствомъ посредствующихъ связей. И эту мысль естествоиспытатель доказывалъ довольно остроумно, говоря, что каждая изъ этихъ стихій по природѣ будучи діаметрально противоположна другой и отдѣльна отъ нея, соединяется съ противоположными чрезъ нѣкоторое сродство близъ лежащихъ свойствъ; ибо такъ какъ холодъ и жаръ одинаково могутъ находиться во влагѣ и сухости, и опять влага и сухость равнымъ образомъ могутъ соединяться съ жаромъ и холодомъ: то тождество свойствъ одинаково являющееся въ противоположностяхъ, само собою производитъ связь между противоположными стихіями. Но для чего мнѣ входить въ изслѣдованіе частностей, какъ одно и тоже и раздѣляется взаимно по естественной противоположности и опять соединяется, сближаясь другъ съ другомъ посредствомъ сродства свойствъ? Мы упомянули о сказанномъ потому только, что излагавшій такую теорію о природѣ тѣла, совѣтовалъ, чтобы мы сколько возможно старались соблюдать равновѣсіе свойствъ: поелику въ томъ состоитъ здравіе тѣла, чтобы ничто въ насъ не получало перевѣса надъ другимъ. Итакъ, если слова его сколько нибудь истинны, для поддержанія своего здоровья мы должны сохранять такое состояніе тѣла, чтобы никакой части изъ тѣхъ, изъ которыхъ мы составлены, не придавать неправильнымъ употребленіемъ пищи и питія ни излишняго увеличенія, ни уменьшенія, (но подражать, сколь возможно, правящему колесницею) [2]. Ибо какъ сей, если правитъ несогласными между собою конями, ни скоро бѣгущаго не побуждаетъ ударами, ни лѣниваго не сдерживаетъ возжами: и опять ни своевольному или необузданному и рьяному не позволяетъ безпорядочно нестись по собственному произволу: но одного направляетъ, другаго сдерживаетъ, а третьяго побуждаетъ бичемъ, доколѣ не произведетъ между всѣми стройнаго согласія въ бѣгѣ: такимъ же образомъ и умъ нашъ, имѣющій въ себѣ бразды тѣла, не вздумаетъ прибавлять огня къ жару, пылающему въ лѣта юности; также и охладѣвшаго отъ страсти или времени не будетъ еще болѣе охлаждать и изсушать, и относительно прочихъ свойствъ также будетъ слѣдовать словамъ Писанія, не увеличивая того, чего много, и не уменьшая чего мало (Исх. 16, 18; 2 Кор. 8, 15); но отсѣкая въ томъ и другомъ случаѣ неумѣренность, будетъ стараться о приращеніи того, чего недостаетъ, и въ обоихъ случаяхъ равно остерегаться вреднаго тѣлу: чтобы ни излишнимъ угожденіемъ плоти не сдѣлать ее безпорядочною и необузданною; ни чрезмѣрнымъ удрученіемъ — болѣзненною, разстроенною и безсильною къ необходимымъ отправленіямъ жизни. Совершеннѣйшая цѣль воздержанія состоитъ въ томъ, чтобы имѣть въ виду не удрученіе тѣла, но удобнѣйшее служеніе душевнымъ потребностямъ.

Глава 23.
О томъ, что желающій въ точности изучить сію жизнь, долженъ учиться у преуспѣвшаго въ оной.

Въ частности же, какъ долженъ поступать рѣшившійся жить по правиламъ сего любомудрія, чего остерегаться, въ какихъ занятіяхъ подвизаться, также какую сохранять мѣру воздержанія, какихъ правилъ держаться и каково вообще должно быть все теченіе жизни, направленной къ сей цѣли, — обо всемъ этомъ если кому угодно узнать подробно, есть много писанныхъ поученій, гдѣ онъ найдетъ наставленіе о семъ. Но гораздо дѣйствительнѣе, чѣмъ наставленіе словесное, руководство примѣромъ дѣлъ; и нѣтъ никакой трудности выполнить это требованіе; чтобы найти наставника не нужно ни долго путешествовать, ни подвергаться морскому плаванію, но близъ ти глаголъ, говоритъ апостолъ (Рим. 10, 8), недалеко отъ тебя — благодать сія. Здѣсь училище добродѣтелей, въ которомъ жизнь такого рода, доведенная до высочайшей степени строгости, является во всей чистотѣ. Здѣсь великую имѣютъ силу въ наученіи самымъ дѣломъ, какъ вести небесную оную жизнь, и молчащіе и говорящіе. Потому что и всякое слово безъ дѣлъ являемое, какъ бы ни было краснорѣчиво составлено, подобно бездушному изображенію которому краски и цвѣта придаютъ нѣкоторый видъ живости; а кто сотворитъ и научитъ, какъ говоритъ въ одномъ мѣстѣ Евангеліе (Матѳ. 5 19), тотъ есть истинно живой человѣкъ, цвѣтущій красотою, дѣйствующій и движущійся. Итакъ къ нему чаще долженъ обращаться тотъ, кто хочетъ, по выраженію Писанія, держаться дѣвства (Матѳ. 6, 24). Какъ желающему изучить языкъ какого нибудь народа недостаточно быть самому себѣ наставникомъ, но онъ учится у людей свѣдущихъ въ ономъ и такимъ образомъ достигаетъ того, что говоритъ также, какъ иностранецъ (постепенно пріучая къ тому свой слухъ) [3]: такъ я думаю, и жизнь сію, такъ какъ она идетъ не путемъ естественнымъ, но отступаетъ отъ онаго по необыкновенности образа жизни, не иначе кто можетъ въ совершенствѣ изучить, какъ подъ руководствомъ кого либо опытнаго въ ней. И во всѣхъ прочихъ житейскихъ занятіяхъ лучше можетъ успѣть желающій, если будетъ изучать предметъ своихъ занятій у учителя, нежели когда самъ одинъ примется за дѣло. Ибо не такъ простъ этотъ образъ жизни, чтобы по нуждѣ можно было довѣрять собственному сужденію, чтó для насъ полезно; рѣшимость на опытъ въ вещахъ неизвѣстныхъ не безопасна. Какъ люди дошли опытомъ до неизвѣстной прежде врачебной науки? Посредствомъ нѣкоторыхъ наблюденій мало по малу раскрывали оную, такъ что признанное полезнымъ и вреднымъ по свидѣтельству людей испытавшихъ, вносилось въ содержаніе науки, и наблюденіе, сдѣланное предшественниками, строго соблюдалось въ послѣдствіи; теперь же желающій изучить сію науку не имѣетъ нужды собственнымъ опытомъ изслѣдовать силу лѣкарствъ, какое изъ нихъ цѣлительно, и какое вредно; но можетъ самъ, усвоивъ свѣдѣнія отъ другихъ, успѣшно заниматься врачебнымъ искуствомъ. Тоже должно сказать и о врачебной наукѣ душъ, — говорю о любомудріи, — при помощи котораго мы узнаемъ врачевство противъ всякой страсти, приражающейся душѣ: нѣтъ нужды намъ прибѣгать къ предположеніямъ, какимъ либо догадкамъ для пріобрѣтенія познаній въ этой наукѣ, но есть полная возможность научиться ей отъ того, кто долговременнымъ и продолжительнымъ опытомъ стяжалъ навыкъ къ ней. Юность же, большею частію и во всякомъ дѣлѣ (не надежный) [4] совѣтникъ, и не легко найти человѣка, который бы хорошо исполнилъ какое нибудь достойное занятіе, если не призывалась имъ для участія въ совѣтѣ старость. Чѣмъ выше всѣхъ прочихъ занятій предположена у насъ цѣль, тѣмъ болѣе мы должны наблюдать осторожности. Ибо въ прочихъ дѣлахъ юность не управляемая разсудкомъ, несетъ конечно ущербъ въ имуществѣ, или принуждена бываетъ лишиться какой нибудь мірской славы или достоинства: въ семъ же великомъ и высочайшемъ стремленіи подвергаются опасности не деньги, не слава мірская и скоропреходящая, ни другое что нибудь изъ того, что отвнѣ къ намъ приходитъ, что, и по моему мнѣнію и по суду людей благоразумныхъ, какъ зависящее отъ внѣшнихъ причинъ, имѣетъ маловажное значеніе; здѣсь неразсудительность касается самой души и угрожаетъ опасностью потерпѣть такого рода ущербъ, который состоитъ не въ потерѣ какихъ нибудь благъ, которыя, можетъ быть, и опять можно возвратить, но въ погибели самаго себя, и во вредѣ собственной душѣ. Ибо растратившій отцовское имѣніе, пока находится въ живыхъ, не безъ надежды остается опять какимъ либо способомъ возвратить прежнее благополучіе: но кто отпалъ отъ оной жизни, тотъ лишенъ всякой надежды на возвращеніе къ лучшему. Итакъ поелику многіе, еще юные и несовершенные разумѣніемъ, воспринимаютъ на себя подвигъ дѣвства: то имъ прежде всего должно стараться о томъ, чтобы найти себѣ руководителя на семъ пути и хорошаго наставника, дабы по своей неопытности не пойти по какимъ нибудь новымъ непроходимымъ и уклоняющимся отъ истиннаго пути дорогамъ. Блази два паче единаго, говоритъ Екклесіастъ (Еккл. 4, 10); одинъ же легко побѣждается врагомъ, который присѣдитъ при путяхъ Божественныхъ, и горе единому егда падетъ, потому что не имѣетъ человѣка, который бы поставилъ его на ноги. Такъ нѣкоторые избрали надлежащее направленіе въ стремленіи къ святой жизни, и уже достигнувъ въ избранномъ ими подвигѣ совершенства, отъ гордости низпали другимъ видомъ паденія, потому что, обольстившись нѣкоторымъ безуміемъ, сочли благомъ то, къ чему склонялъ ихъ разумъ. Въ числѣ сихъ находятся тѣ, которые Премудростію названы праздными, пути свои устлавшими терніемъ (Прит. 15, 19), кои считаютъ за вредъ для души усердіе въ трудѣ по заповѣди; они отвергли увѣщанія апостольскія (2 Сол. 3, 10), и не ѣдятъ съ благопристойностію собственный хлѣбъ, но простираютъ руки на чужой, въ праздности полагая все искуство жизни. Отсюда, — сновидцы, которые обольщенія сонныя считаютъ достовѣрнѣе евангельскаго ученія, и мечты воображенія называютъ откровеніями; отъ сихъ суть проныряющіи въ домы (2 Тим. 3, 6). И опять есть иные, кои добродѣтелью почитаютъ необщительность и дикость и не умѣютъ цѣнить плодовъ снисходительности и смиренномудрія. Но кто исчислитъ всѣ таковыя паденія, которыя случаются съ тѣми, кои не хотятъ прибѣгнуть къ руководству мужей благоугождающихъ Богу? Изъ числа ихъ мы знали и такихъ, которые терпѣли голодъ даже до смерти, какъ будто бы таковыми жертвами благоугождается Богъ; и опять другихъ, кои, уклонившись совершенно въ противоположную сторону и заботясь о безбрачіи только по имени, ни въ чемъ не отличаются отъ ведущихъ жизнь брачную; не только доставляютъ удовольствіе своему чреву, но даже открыто живутъ вмѣстѣ съ женщинами; именуя сіе сожительство братствомъ, чтобы подъ симъ честнымъ именемъ скрыть свою склонность къ худому. Они причиною того, что весьма почтенное и чистое дѣло, — жизнь дѣвственная — хулится между язычниками. Итакъ было бы очень полезно, чтобы юные не руководствовали сами себя на пути сей жизни; ибо жизнь наша не бѣдна примѣрами совершенствъ, и если когда, то особенно въ настоящее время святость процвѣтаетъ и обитаетъ въ нашихъ жилищахъ, чрезъ постепенное приращеніе будучи доведена до высшей степени совершенства [5]. Идущій по таковымъ слѣдамъ можетъ пріобщиться сей святости и послѣдующій за симъ благоуханнымъ мѵромъ можетъ исполниться благоуханія Христова. Какъ отъ одной горящей лампады пламя передается и всѣмъ прочимъ свѣтильникамъ, которые прикасаются къ ней; и не смотря на то, первый свѣтъ не уменьшается, хотя чрезъ сообщеніе въ равной мѣрѣ удѣляется и заимствующимъ свой свѣтъ отъ него: такъ и святость сей жизни преемственно распространяется отъ преуспѣвшаго въ оной на приближающихся къ нему; ибо истинно пророческое слово, что обращающійся съ преподобнымъ, неповиннымъ и избраннымъ и самъ дѣлается таковымъ (Псал. 17, 26-27). Если же ты ищешь признаковъ, по которымъ бы нельзя было обмануться въ избраніи для себя хорошаго примѣра; то начертать ихъ легко. Ели ты увидишь мужа, который, стоя по срединѣ между жизнію и смертію, изъ той и другой извлекаетъ полезные для себя уроки любомудрія, такъ что ни недѣятельности смерти не допускаетъ въ усердіи къ исполненію заповѣдей, ни живетъ всецѣло жизнію, поелику отрѣшился отъ мірскихъ похотей, въ отношеніи къ тому, въ чемъ выражается плотская жизнь, оставаясь недѣятельнѣе мертвыхъ, а въ отношеніи къ дѣламъ добродѣтели, составляющимъ признакъ живущихъ духомъ, являясь одушевленнымъ, дѣятельнымъ и сильнымъ: то таковаго мужа поставь себѣ правиломъ въ жизни; пусть онъ будетъ для тебя руководителемъ божественной жизни, какъ для кормчихъ вѣчно сіяющія звѣзды: подражай и старости его и юности, или лучше, подражай его старости во время юности — и юности во время старости. Ибо ни время возраста, склонявшагося уже къ старости, не ослабило въ немъ мужественной души, ни юность не была дѣятельною въ того рода дѣятельности, которая свойственна юности: но какое то было въ немъ удивительное соединеніе противоположностей того и другаго возраста, лучше сказать — измѣненіе свойствъ: въ старости юношеская крѣпость силъ къ добру, а въ цвѣтущей юности неподвижность въ отношеніи къ злу. А если ты ищешь и любви свойственной оному возрасту, подражай высочайшей и пламенѣющей божественной любви Премудрости, у которой она съ младенчества возрастала и до старости пребывала. Если же ты не можешь на нее прямо взирать, какъ больные глазами на солнце, то обрати взоры на подчиненный Ей ликъ Святыхъ, которые, сіяя своею жизнію, представляютъ примѣры подражанія для людей всякаго возраста: ихъ поставилъ Богъ въ образецъ для нашей жизни. Многіе изъ нихъ, будучи юны лѣтами, состарѣлись въ чистотѣ воздержанія, предускоривъ мысленно старость и образомъ жизни предупредивъ время; они знали одну любовь къ мудрости, не потому что имѣли иное естество (ибо во всѣхъ плоть похотствуетъ на духъ, Гал. 5, 17), но потому что хорошо вняли гласу того, который сказалъ, что цѣломудріе есть древо живота всѣмъ держащимся его (Прит. 3, 18). На семъ древѣ, какъ на нѣкоей ладьѣ, переплывши волны житейскія, они достигли до пристани воли Божіей; и теперь съ душею, недоступною волнамъ, въ тишинѣ и спокойствіи, они наслаждаются полнымъ блаженствомъ, счастливо окончивъ свое плаваніе; они утвердивъ себя на благой надеждѣ, какъ на нѣкоемъ безопасномъ якорѣ, покоясь вдали отъ обуреванія волнъ, свѣтъ своей жизни, какъ бы нѣкіе огни съ высокой сторожевой башни, предлагаютъ тѣмъ, которые слѣдуютъ за ними. Итакъ у насъ есть на кого взирать, чтобы безопасно избѣгнуть волнъ искушеній. Для чего ты допытываешься у меня, не падали ли нѣкоторые изъ тѣхъ, кои стремились къ тому же, и по тому отчаеваешься въ этомъ дѣлѣ, какъ неудобоисполнимомъ? Смотри на успѣвшаго и смѣло пускайся въ сіе благое плаваніе, направляемый кормиломъ цѣломудрія [6], при вѣяніи Святаго Духа, имѣя кормчимъ Христа. Ибо и сходящіи въ море въ корабляхъ, творящіи дѣланія въ водахъ многихъ (Псал. 106, 23) не теряютъ надежды отъ того что съ кѣмъ либо случилось кораблекрушеніе: но имѣя предъ собою благую надежду, спѣшатъ достигнуть цѣли предпринятаго дѣла. Не глупѣе ли всего почитать порочнымъ того, кто палъ при строгомъ образѣ жизни, и полагать что лучше тотъ, кто состарѣлся, падая въ теченіи всей своей жизни?

Если страшно и однажды подвергнуться близкой опасности грѣха, и потому ты считаешь болѣе безопаснымъ и не вступать даже на путь ведущій къ высочайшей цѣли: то во сколько ужаснѣе дѣлать грѣхъ занятіемъ всей жизни, и потому совершенно лишиться участія въ оной чистѣйшей жизни? Какъ ты послушаешь Распятаго, будучи живымъ, Умершаго грѣху, если грѣхъ въ тебѣ въ силѣ, повелѣвающаго слѣдовать за Нимъ и какъ знаменіе побѣды надъ противникомъ нести крестъ на тѣлѣ, когда ты не распялся міру и не воспріялъ умерщвленія плоти? Какъ можешь повиноваться Павлу, который убѣждаетъ тебя представить тѣло твое въ жертву живу, святу, благоугодну Богови, когда ты сообразуешься вѣку сему, а не преобразуешься обновленіемъ ума своего и не ходишь въ обновленіе жизни сей, но еще слѣдуешь путемъ жизни ветхаго человѣка (Рим. 12, 1)? Какъ будешь священнодѣйствовать Богу ты, и помазанный именно для того, чтобы приносить даръ Богу, и даръ конечно не какой либо чужой и незаконный, взятый изъ внѣ привходящихъ благъ, но по истинѣ твой собственный, который есть внутренній человѣкъ, долженствующій быть совершеннымъ и непорочнымъ, по закону объ агнцѣ, чуждымъ всякаго поврежденія и порока, — какъ будешь приносить сей даръ Богу, когда не повинуешься закону, который воспрещаетъ священнодѣйствовать нечистому? И если ты желаешь удостоиться явленія Божія, то почему не слушаешь Моисея, который повелѣваетъ народу очиститься отъ дѣлъ брака, чтобы быть достойнымъ явленія Божія? Если тебѣ маловажнымъ кажется сораспяться Христу, представить себя въ жертву Богу, быть священникомъ Бога вышняго, удостоиться явленія великаго Бога: то что мы можемъ придумать тебѣ выше этаго, если ты и проистекающія отсюда блага будешь считать также незначительными? Ибо, если кто сраспинается Христу, тотъ чрезъ сіе самое вмѣстѣ съ Нимъ и живетъ и прославляется и царствуетъ; а кто представитъ себя въ жертву Богу, тотъ чрезъ это можетъ достигнуть измѣненія естества и достоинства человѣческаго въ ангельское: ибо и Даніилъ такъ говоритъ: тмы темъ предстояху Ему (Дан. 7, 10). Кто пріялъ истинное священство и подчинилъ себя великому Архіерею, тотъ конечно и самъ пребываетъ іереемъ во вѣкъ, и смерть не возбраняетъ ему пребывать онымъ навсегда. Но кто удостоился видѣть самаго [7] Бога, тотъ имѣетъ плодомъ не другое что, какъ то самое, что онъ удостоился видѣть Бога. Ибо верхъ всякой надежды, предѣлъ и главную цѣль всякаго желанія, Божія благословенія всякаго обѣтованія и неизреченныхъ благъ превышающихъ, какъ вѣруемъ, чувство и разумъ, составляетъ то, чтó возжелалъ видѣть Моисей, чего желали многіе пророки и цари, но чего удостоиваются одни чистые сердцемъ, которые потому самому суть и именуются подлинно блаженными, что они Бога узрятъ (Матѳ. 5, 8). Посему-то желаемъ, чтобы и ты сораспялся Христу, представилъ себя Богу чистымъ іереемъ и содѣлался чистою жертвою, уготовилъ себя къ пришествію Божію чрезъ очищеніе во всей чистотѣ, дабы и тебѣ увидѣть Бога въ чистомъ сердцѣ, по обѣтованію Бога и Спасителя нашего Іисуса Христа, Коему слава во вѣки вѣковъ. Аминь.

Примѣчанія:
[1] Разумѣетъ Василія Великаго.
[2] Слова отмѣченныя скобками, дополнены по рукописи Моск. Синодальной библіотеки, № 71.
[3] Дополнено по рукописи.
[4] Дополнено по рукописи.
[5] Здѣсь св. Григорій разумѣетъ Василія Великаго, какъ сказано въ предисловіи.
[6] Вмѣсто: εὐϕροσύνης, принято чтеніе: σωϕροσύνης, по рукописи Моск. Синод. библіотеки.
[7] Вмѣсто: εἰπεῖν, въ рукописи αὐτὸν.

Источникъ: Творенiя святаго Григорiя Нисскаго. Часть седьмая. — М.: Типографiя В. Готье, 1865. — С. 284-395. (Творенiя святыхъ отцевъ въ русскомъ переводѣ, издаваемыя при Московской Духовной Академiи, Томъ 44.)

Къ оглавленію раздѣла


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0