Святоотеческое наследие
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Святоотеческое наслѣдiе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Святые по вѣкамъ

Изслѣдованiя
-
I-III вѣкъ
-
IV вѣкъ
-
V вѣкъ
-
VI-X вѣкъ
-
XI-XV вѣкъ
-
Послѣ XV вѣка
-
Acta martyrum

Святые по алфавиту

Указатель
-
Свт. Іоаннъ Златоустъ
А | В | Г | Д | Е
-
З | И | І | К | Л
-
М | Н | О | П | Р
-
С | Т | Ф | Х | Э
-
Ю | Ѳ
Сборники

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - пятница, 26 мая 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 18.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

IV ВѢКЪ

Свт. Григорій Нисскій (†ок. 394 г.)

Младшій братъ св. Василія Великаго, весьма похожій на него наружностію, онъ получилъ прекрасное образованіе. Онъ былъ краснорѣчивымъ проповѣдникомъ и толкователемъ Слова Божія сначала въ санѣ пресвитера, а потомъ (съ 372 года) въ санѣ епископа г. Ниссы въ Каппадокіи. Онъ присутствовалъ на 2-мъ Вселенскомъ Соборѣ и ему приписываютъ дополненіе Никейскаго Сѵмвола, относительно ученія о Святомъ Духѣ. Какъ «сѣкира, сѣкущая еретиковъ стремленія», и какъ «огнь, хврастныя ереси попаляющій», онъ по проискамъ аріанъ, противъ которыхъ онъ много писалъ обличеній, лишенъ былъ сана и провелъ 8 лѣтъ въ изгнаніи. Императоръ Граціанъ возвратилъ ему снова епископскій санъ. «Проповѣдникъ истины, основаніе благочестія, источникъ догматовъ высокихъ, наказаній потокъ медоточныхъ, цѣвница боговѣщанная», св. Григорій отличался пламенною ревностію о правой вѣрѣ, сострадательностію къ нищимъ, терпѣливостію, миролюбіемъ, прямодушіемъ и рѣдкою почтительностію къ своимъ роднымъ. Онъ скончался послѣ 394 г. Отъ него дошло нѣсколько поученій и книгъ въ защиту православія и въ обличеніе аріанъ и македоніанъ. (С. В. Булгаковъ. «Мѣсяцесловъ Православной Церкви».)

Творенія

Свт. Григорій Нисскій (†ок. 394 г.)
Похвальное слово преподобному отцу нашему Ефрему.

Къ настоящей бесѣдѣ побуждаетъ меня таинственная притча божественнаго Евангелія о свѣтильникѣ (Матѳ. 5, 14-17): она освобождаетъ языкъ отъ узъ молчанія, уравниваетъ пути мыслей, дѣлая ихъ удобными какъ гладкія стези, для торжественнаго шествія приготовляетъ величественную колесницу слова, громогласно провозглашая слѣдующія слова: не вжигаютъ свѣтильника и не поставляютъ его подъ спудомъ, но на свѣщницѣ; и свѣтитъ всѣмъ иже во храминѣ суть (Матѳ. 5, 15), и затѣмъ указываетъ сокровенный смыслъ сего, говоря: тако да просвѣтится свѣтъ вашъ предъ человѣки, яко да видятъ ваша добрая дѣла (Матѳ. 5, 16). Итакъ не будетъ ли грѣхомъ скрываться и боязливо молчать тамъ, гдѣ самъ Господь повелѣлъ быть дерзновеннымъ. Онъ возжегъ какъ бы ясный и свѣтлѣйшій солнца свѣтильникъ, — жизнь сего божественнаго Отца нашего, для того, чтобы мы повѣствовали о ней; Онъ хочетъ, чтобы жизнь сія не была сокрываема подъ спудомъ молчанія, но чтобы поставлена была на самой выси церковной, такъ чтобы видна была всѣмъ живущимъ въ домѣ вселенной; и чтобы люди, смотря на нее, прославляли Отца, Иже на небесѣхъ.

Посему не до такой степени мы должны уважать отеческое запрещеніе почившаго, чтобъ уничижать Владычнее повелѣніе; напротивъ, отсюда-то и нужно начать похвалу, хотя то, о чемъ теперь упоминаемъ, по правиламъ похвальныхъ словъ, должно бы имѣть мѣсто на концѣ слова. Ибо кто способенъ хорошо обсудить дѣло, тому это запрещеніе никакъ не можетъ помѣшать увѣнчать похвалами человѣка чуждающагося человѣческой славы; эти узы запрещенія — не узы; это удержаніе, — не удерженіе; но побужденіе для любящихъ его къ противуположному. Ибо въ томъ самомъ, что онъ хотѣлъ избѣжагь нашихъ похвалъ, своимъ запрещеніемъ положивъ преграду нашему намѣренію, мы находимъ поводъ къ похвальному слову (въ честь его). Если каждое его совершенство подаетъ поводъ къ совершенной похвалѣ, то всего болѣе — то, что его не радуетъ похвала; ибо онъ хотѣлъ не казаться, а быть добродѣтельнымъ. Посему за одно только это, хотя бы онъ не совершилъ ничего другаго достойнаго похвалы, его по справедливости можно восхвалить; онъ сказалъ, что радуется похваламъ столько, что узами запрещенія налагаетъ на нихъ печать осужденія. Но намъ это запрещеніе отверзаетъ первое поприще слова и даетъ полную возможность идти, имѣя въ виду цѣль и не стремиться на удачу, но шествовать царскимъ путемъ, вѣрно умозаключая, что еслибъ оный дивный Божій человѣкъ не чувствовалъ себя достойнымъ похвалъ, то не возбранялъ бы желающимъ хвалить его. Ибо никакой человѣкъ, не славящійся самыми великими добродѣтелями, не завѣщаваетъ остающимся по немъ предать забвенію память о немъ. Къ этому нужно сказать и слѣдующее. Какъ Павелъ, витія благодати, невѣстоводитель Церкви, уста Христовы, не лишилъ себя названія Апостола тѣмъ, что сказалъ о себѣ: нѣсмь достоинъ нарещися Апостолъ (1 Кор. 15, 9); напротивъ чрезъ это самое смиреніе пріобрѣлъ еще большую славу: такъ и великій нашъ отецъ, по смиренію почитавшій себя недостойнымъ похвалъ, впослѣдствіи окажется вполнѣ достойнымъ оныхъ.

Итакъ если нашъ церковный законъ обыкновенно увѣнчаваеть ревнителей добродѣтели за совершеніе ея въ различныхъ видахъ, и изъ нихъ особенно тѣхъ, кои духовно возвысились своимъ смиренномудріемъ, по слову Господа, въ Евангеліи: смиряяй себе вознесется (Лук. 18, 14); то вовсе не заслуживаютъ порицанія, насмѣшки и даже осужденія тѣ, кои описываютъ добродѣтели сего богоноснаго отца и возстановляютъ предъ нами жизнь его какъ бы нѣкій живой и одушевленный памятникъ. И сказанное нами мудрый слушатель признаетъ за неложное, собравъ въ заключеніе слова разные роды его добродѣтелей, изъ коихъ мы, сплетая какъ бы нѣкій позлащенный вѣнецъ, украшенный драгоцѣнными и разнообразными камнями, приносимъ оный какъ вожделѣнный даръ невѣстѣ Христовой, — Церкви: ибо она съ радостію принимаетъ такіе дары, когда приходитъ ежегодная память праведныхъ. Круговращеніе времени привело насъ нынѣ къ прославленію Ефрема, и можно ли безъ великой радости встрѣтить день его памяти?

Я буду говорить о томъ Ефремѣ, имя котораго повторяется устами всѣхъ христіанъ, — Ефремѣ изъ Сиріи: ибо я не стыжусь рода того, чьими нравственными дѣяніями хвалюся. Я буду прославлять того Ефрема, свѣтъ жизни и ученія котораго возсіялъ для всего міра; ибо онъ знаемъ почти всей подсолнечной и только тѣмъ неизвѣстенъ, кои не знаютъ великаго свѣтила Церкви, — Василія; Ефрема, — по истинѣ мысленный Евфратъ Церкви, которымъ орошаемое множество христіанъ, стократно возращаетъ сѣмя вѣры; Ефрема, — плодоносную виноградную лозу Божію, какъ бы сладкими гроздами изобилующаго плодами ученія и услаждающаго питомцевъ Церкви полнотою божественной любви; Ефрема добраго и вѣрнаго приставника благодати, соразмѣрно распредѣляющаго ученіе добродѣтелей работающимъ вмѣстѣ съ нимъ (Господу) и самымъ наилучшимъ образомъ устрояющаго домъ Владычній. О родѣ его и знаменитости, какъ собственной, такъ и его предковъ, о доброй славѣ его родителей, о рожденіи и воспитаніи, о постепенномъ возрастаніи и тѣлесныхъ качествахъ, о счастливыхъ дарованіяхъ, образованіи и прочихъ отличіяхъ, которыя исчисляются и превозносятся похвалами у внѣшнихъ писателей, — все это выставлять на видъ считаемъ излишнимъ здѣсь; поелику нами не принято восхвалять святыхъ мужей такимъ образомъ. И хотя и въ этомъ отношеніи мы могли бы найти обильный предметъ для достойной похвалы ему; но мы соплетемъ ему вѣнецъ слова изъ того только, чѣмъ онъ самъ прославилъ себя но жизни и ученію; ибо похвалы намъ слѣдуютъ за то, что въ насъ самихъ, и награды за то, что зависѣло отъ нашей воли. Относительно же того, что перечислено, какъ порицанія неосновательны, такъ и похвалы неумѣстны.

Ибо какимъ образомъ позволилъ бы хвалить свое происхожденіе тотъ, кто презрѣлъ всякое мірское благородство и кто возжелалъ содѣлаться чадомъ Божіимъ чрезъ усыновленіе благими дѣлами? Или, какимъ образомъ позволилъ бы себя превозносить похвалами со стороны его отечества тотъ, кто считалъ чуждою себѣ всю землю, и кто отвращался отъ вещественнаго творенія, какъ отъ чего-то враждебнаго, ради уготованнаго на небесахъ вѣчнаго блаженства? Какъ, опять, сталъ бы услаждаться славою предковъ или родителей тотъ, кто совершенно отрѣшился отъ плотскихъ влеченій и тяготился самымъ покровомъ души, то-есть тѣломъ, находя его какъ бы препятствіемъ къ быстрѣйшему теченію по пути добродѣтели? Какимъ образомъ наконецъ возжелалъ бы похвалъ за тѣлесное возрастаніе и воспитаніе, за ловкость или искусство, или за другое какое достойное презрѣнія занятіе, относящееся до сей жизни, тотъ, кто съ ранняго возраста воспитался и возросъ въ упражненіи божественнымъ писаніемъ, кто напоенъ былъ приснотекущими потоками благодати, и по слову Апостола, достигъ въ мѣру возраста Христова? Итакъ, когда мы узнали, что великій Отецъ нашъ не любитъ величаться такими смѣшными похвалами, какими величаются люди плотскіе; то попытаемся, хотя и скромно, почтить его отъ его собственныхъ трудовъ: ибо слову не свойственно простираться свыше силы. Посему, дабы ни безмолвіемъ не стѣснить нашего желанія, ни вступивъ на путь чуждый отцамъ, не заблудиться отъ пути царскаго, постараемся избѣгая той и другой крайности, украсить наше слово умѣренностію.

Что же это такое, изъ чего мы предположили составить похвалу? Дѣятельность и созерцаніе, за которыми слѣдуетъ собраніе частныхъ добродѣтелей, вѣра, надежда, любовь, благочестіе въ отношеніи къ Богу, упражненіе въ божественномъ Писаніи, чистота души и тѣла, постоянныя слезы, пустынное житіе, прехожденіе изъ мѣста въ мѣсто, удаленіе отъ пагубнаго, непрерывное ученіе, непрестанная молитва, пощеніе и бдѣніе не знающія мѣры, возлежаніе на землѣ и строгій образъ жизни превосходящія описаніе, нестяжательность и уничиженіе доводимыя до высшей степени, милосеріе поставляющее его выше естества человѣческаго, вдохновенная ревность противъ неистово возстающихъ на благочестіе, проще сказать, все то, что составляетъ отличительныя черты человѣка по Богу. Такими-то похвалами украшается Отецъ нашъ, и признаетъ повѣствуемое о немъ, и преимущества сіи считаетъ своими собственными и не отвергаетъ словъ (нашихъ), какъ направленныхъ не къ его пользѣ, но къ нашей; поелику и скудное повѣствованіе о немъ становится для учащихся побужденіемъ къ добродѣтели. И мы не отынуду узнали сіе, какъ изъ того, что онъ самъ разсѣялъ въ своихъ писаніяхъ, изъ которыхъ мы, подобно трудолюбивой пчелѣ, изъ многихъ цвѣтовъ собравъ полезное, составили этотъ духовный сотъ. И конечно онъ не гнѣвается на насъ за это предпріятіе, поелику уже не страшится лукаваго демона, по дѣйствію котораго претыкаются многіе даже при самомъ концѣ подвиговъ [1], но однажды достигши мирнаго пристанища существъ безплотныхъ, пребываетъ внѣ бури и волненія. Итакъ по немногу останавливаясь въ нашемъ словѣ на каждомъ изъ перечисленныхъ нами совершенствъ постараемся показать сему собранію, каковъ былъ чудный (сей мужъ) и какой онъ достигъ мѣры духовнаго восхожденія.

Вѣры правой онъ строго держался, никуда не уклоняясь отъ благочестія, въ чемъ мы удостовѣрились какъ изъ писаній его, такъ и изъ сужденія о немъ Церкви, ибо онъ равно отвращался и отъ нелѣпаго Савелліева сліянія и отъ безумнаго Аріева раздѣленія. Стоялъ же въ предѣлахъ благочестія, единую и несліянную и Пресвятую Троицу раздѣляя по числу и соединяя но существу, дабы и не оскорбить божество мнѣніемъ о его скудости по-іудейски, и не допустить дерзкой мысли о множествѣ боговъ, по-язычески, — заблужденія, въ которыхъ можно уличить безумствующихъ о непостижимой Троицѣ. Отрицающаго же Слово ученія Аполлинарія онъ до того отвращался, что прилагалъ всевозможное стараніе исторгнуть его изъ всякой христіанской души.

И необузданныя уста Аномеевъ также заграждалъ многими доводами и свидѣтельствами изъ Писанія, оставивъ намъ величайшее утвержденіе, — свои богопросвѣщенныя писанія. Если бы кто пожелалъ увидѣть пораженіе крайне дерзкаго Новата, въ словесной борьбѣ съ нимъ Ефрема, пусть посмотритъ на паденіе противника: здѣсь найдетъ, что нашъ учитель, въ изложеніи ученія, настолько превосходитъ силою (своего противника), насколько искусный въ ратоборствѣ мужъ отрока слабосильнаго по малому возрасту. И не только ему современные и прежде возникавшіе изъ худаго сѣмени плевелы ересей исторгалъ онъ правымъ словомъ вѣры, но низлагалъ и имѣвшія принести вредъ въ будущемъ, предвидя ихъ пророческимъ взоромъ. Доказательствами сего наполнены его стихотворенія и прочія писанія. Такъ, никогда сей сынъ истины не измѣнялъ истинѣ; надежда же у него была одна, — на Бога, отъ котораго достойнымъ чаемыхъ благъ воздаются награды. Посему во всю жизнь, словомъ и дѣломъ онъ любилъ повторять псаломское изреченіе: на него упова сердце мое, и поможе ми (Псал. 27, 7). Уповающаго же на Господа милость сего обыдетъ (Псал. 31, 10). Упованіе на Господа не только уподобляетъ его горѣ Сіону (Псал. 124, 1), но и возводитъ стяжавшаго оное до высочайшаго блаженства, какъ можно научиться отъ самыхъ пророковъ. Ибо Давидъ говоритъ: блаженъ мужъ, ему же есть имя Господне упованіе его (Псал. 39, 5); Іеремія: блаженъ человѣкъ, иже надѣется на Господа и будетъ Господь упованіе его; и будетъ яко древо насажденное при водахъ, и во влагѣ пуститъ кореніе свое, и не убоится, егда пріидетъ зной (Іер. 17, 7-8); Исаія: Господь царь нашъ, Господь Спасъ нашъ, Самъ спасетъ насъ. Се Богъ мой, Спасъ мой, Господь, уповая буду на него и не убоюся (Ис. 33, 22; 12, 2); блаженный Павелъ увѣщеваетъ и говоритъ: да держимъ исповѣданіе упованія: вѣренъ бо есть обѣщавый намъ (Евр. 10, 23).

Питаемый сею божественною и непреложною надеждою онъ презрѣлъ все мірское и возжелалъ единой вѣчной славы. Любовь же къ Богу и ближнему онъ соблюдалъ такъ тщательно, что отходя отъ жизни такъ говорилъ (прилично привести здѣсь самыя рѣченія богоноснаго отца, какъ превосходнѣйшія всякаго доказательства): «никакимъ образомъ, во всю жизнь свою, я не ропталъ на Господа и слово безумное не исходило изъ устъ моихъ; во всю жизнь свою я не клялъ никого и никогда ни съ однимъ вѣрнымъ не бранился». О, блаженный языкъ, дерзновенно изрекшій такія слова, которыя болѣе приличны Ангеламъ, по невещественности и невозмутимости ихъ житія, а для насъ, служащихъ плоти, — чужды, выше естества, и трудно выполнимы.

И хотя много будешь трудиться, изслѣдуя жизнеописанія мужей, знаменитыхъ по своимъ добродѣтелямъ; но нигдѣ не найдешь для повѣствованія такого знаменія любви чистой и непорочной, какъ въ этомъ отцѣ. И если любовь выше всѣхъ добродѣтелей, то блаженный Ефремъ исполнилъ ее такъ, какъ никто другой изъ отцевъ. Поелику же каждый получитъ по дѣламъ своимъ; то выводить о томъ заключеніе предоставимъ другимъ, дабы не показалось, что мы сравниваемъ отцевъ съ отцами. Ибо не ради сравненія мы предложили сказанное; но ради того только, чтобы многимъ представить на видъ, какимъ образомъ нашъ, или, лучше, вселенскій учитель Ефремъ, возшелъ на самый верхъ духовной лѣстницы добродѣтелей.

Благочестіе же полагалъ онъ въ стяжаніи подлинной мудрости, по сказанному у Іова: се благочестіе есть премудрость (Іов. 28, 28). Чрезъ это благочестіе, какъ мы нѣсколько выше показали, описывая чистоту вѣры его, онъ подобно Павлу возшелъ до третьяго неба и стяжалъ себѣ въ Церкви безсмертную память и вѣчную славу.

Поученіе въ божественномъ Писаніи возжглось въ немъ отъ свѣтильника Давидова, какъ сказано: въ поученіи моемъ разгорится огнь (Псал. 38, 4). Ибо обитавшая въ немъ любовь къ духовному созерцанію, возвела желаніе его въ пламень горѣ стремящійся. Изучивъ всѣ писанія какъ ветхаго, такъ и новаго завѣта и болѣе другихъ занявшись изслѣдованіемъ оныхъ, онъ изъяснилъ все Писаніе строго буквально, начавъ съ сотворенія міра до послѣдней книги благодати, уясняя глубины сокровенныхъ истинъ при свѣтѣ Духа.

И онъ не только исчерпалъ весь духовный кладязь сей нашей богодухновенной мудрости и сообщилъ ее другимъ; но и будучи весьма знакомъ съ мудростію внѣшнею мірскою, какъ занимающеюся изяществомъ и правильностію слова, такъ и изслѣдующею глубину мыслей, полезное изъ нея онъ избиралъ, безполезное же отвергалъ на вѣсахъ правды, опредѣляя пріобрѣтенное и для дѣятельности и для созерцанія.

Чистоту душевную и тѣлесную онъ соблюдалъ, сколько позволяла природа, или лучше сказать, выше природы; ибо она, — даръ благодати. Онъ не допускалъ души своей уклоняться отъ навыка правильной жизни, но по истинѣ былъ царемь въ душѣ и свѣтло просіявалъ тѣломъ. О томъ, что мы говорили, свидѣтельетвуетъ перемѣна, послѣдовавшая съ извѣстною блудницею, крторою человѣкоубійца Веліаръ, воспользовавшись какъ орудіемъ злобы для обольщенія просвѣщеннаго мужа, столько обманулся въ своей надеждѣ, что сама блудница противустала сему сильному обольстителю, и при помощи увѣщаній и наставленій, и наитіемъ божественныхъ словесъ, измѣнившись и обратившись на лучшее, — вмѣсто безстыдной стала цѣломудренною, вмѣсто безчестной, — честною, вмѣсто скверной, — чистою.

Желающему изобразить постоянно текущія слезы его по истинѣ приходится плакать, такъ какъ безъ сего, кто переплыветъ словомъ море слезъ его? Ибо какъ всѣмъ людямъ по природѣ свойственно дышать, что они постоянно и дѣлаютъ, такъ Ефрему свойственно было постоянно плакать; поелику не было ни одного дня, ни ночи, ни полночи, ни часа, ни малѣйшей части времени, когда бы не дремлющіе глаза его видимы были сухими: то общія, то свои, какъ говорилъ, оплакивалъ онъ прегрѣшенія. Впрочемъ, источники слезъ своихъ очей онъ мудро отводилъ воздыханіями, или, лучше изліяніями глазъ вызывалъ воздыханія. И была удивительная смѣна того и другаго, потому что одно казалось причиною другаго. Слезы у него пораждали воздыханія, а воздыханія опять слезы, и причина была для многихъ неизвѣстна; онѣ не раздѣлялись промежуткомъ времени, но постоянно воздыханія смѣнялись слезами и слезы воздыханіями, и когда происходилъ (такимъ образомъ) нѣкоторый кругъ, то начало и причина того и другаго скрывалась. Въ этомъ убѣдится всякій, кто займется его писаніями. Ибо онъ найдетъ его плачущимъ не только тамъ, гдѣ онъ говоритъ о покаяніи, о нравственности и правилахъ доброй жизни; но и въ самыхъ торжественныхъ его словахъ, гдѣ почти всѣ привыкли видѣть радостный тонъ изложенія. Таковъ онъ былъ вездѣ и постоянно изобиловалъ даромъ сокрушенія сердечнаго. А потому и нынѣ воззываетъ къ истинной жизни почти всѣхъ, слушающихъ его поученія: таковую силу стяжало его боговдохновенное слово, растворенное слезами! Въ самомъ дѣлѣ кто будетъ такъ жестокъ и окамененъ сердцемъ, чтобы, послушавъ его рѣчей, не смягчился, и отвергши жестокость нрава не сокрушился печалію о своихъ порокахъ? Кто до такой степени дикъ и звѣронравенъ, чтобы склонивъ слухъ къ его душеполезному ученію, тотчасъ не сдѣлался кроткимъ, скромнымъ и благонравнымъ? Кто предаваясь только удовольствіямъ и радостямъ жизни и не любя плакать, послушавъ его и не многихъ словъ, не восплачетъ и не возрыдаетъ и не приведетъ себѣ на память будущаго воздаяиія за все сдѣланное въ своей жизни?

«Варишь камень», говоритъ языческая поговорка, когда хотятъ сдѣлать что-нибудь невозможное; намъ же возможность сего ясно показалъ опытъ. Ибо сей божественный старецъ дýши ожесточенныя и непреклонныя убѣждалъ и къ бодрствованію надъ собою и къ послушанію. Въ самомъ дѣлѣ, кто, прочитавши его слово о смиреніи, тотчасъ не возненавидитъ самомнѣнія и не признаетъ себя ничтожнѣйшимъ всѣхъ? Кто прочитавъ его слова о любви, не будетъ готовъ, ради любви, подвергнуть себя опасности всякаго рода? Кто изучивъ написанное имъ о дѣвствѣ, не постарается представить себя чистымъ предъ Богомъ и душевно и тѣлесно? Кто остановившись на поученіяхъ его о судѣ, или о второмъ пришествіи Христовомъ, не вообразитъ себѣ, что онъ какъ бы предстоитъ предъ онымъ судилищемъ, и устрашившись не представитъ себѣ, что противъ него уже произносится послѣдній приговоръ? Ибо такъ этотъ славный и прозорливѣйшій мужъ изобразилъ будущее судилище Божіе, что для пріобрѣтенія большаго познанія о немъ не осталось ничего другаго, какъ только опытно извѣдать и испытать его на самомъ дѣлѣ.

Таковыя-то представленія суда (Божія), имѣя всегда въ умѣ, блаженный избѣжалъ міра и того, что въ мірѣ, онъ удалился бѣгая, какъ сказано въ Писаніи, и водворился въ пустыни (Псал. 54, 8), внимая только себѣ и Богу и чрезъ то возрастая въ добродѣтеляхъ. Онъ въ совершенствѣ зналъ, что жизнь пустынная освобождаетъ избравшаго оную отъ мірскихъ треволненій и чрезъ молчаніе содѣлываетъ его собесѣдникомъ Ангеловъ, и насколько возможно, возвышаетъ умъ до созерцаній божественныхъ. Когда же Духъ Святый, назначая его къ назиданію многихъ, возбуждалъ его къ перемѣнѣ одного мѣста иа другое, онъ не колебался и не противился; ибо какъ не всякій другой, онъ былъ послушенъ велѣніямъ божественнымъ. Посему, подобно дивному Аврааму, получивъ повелѣніе оставить отечество, онъ поеслился въ городѣ Едессянъ, ибо справедливость требовала, чтобы солнце долѣе не скрывалось подъ землею. По двумъ причинамъ онъ переселился въ Едессу: чтобы посѣтить тамошнія святыя мѣста, а затѣмъ и главнымъ образомъ, чтобы найти ученаго мужа, отъ котораго могъ бы получить или которому могъ бы сообщить плодъ вѣдѣнія.

Итакъ приблизившись къ городу, онъ, при самомъ входѣ въ оный, какъ говорятъ, вмѣсто мужа любомудраго, котораго желалъ встрѣтить, встрѣтился съ одною блудницею. И такъ какъ ему представилось иное зрѣлище, чѣмъ то, какого онъ ожидалъ: то встрѣча эта его тяжело поразила; посему онъ пристально посмотрѣвъ на блудницу, какъ обманувшійся въ своей надеждѣ, хотѣлъ отойти; она же замѣтивъ, что онъ пристально взглянулъ на нее, и сама начала внимательно смотрѣть на него. Тогда мудрый (Ефремъ) спросилъ ее: «скажи мнѣ, женщина, что ты такъ пристально смотришь на меня?» Она отвѣчала: «Я смотрю какъ мнѣ слѣдуетъ и прилично, потому что я взята отъ тебя, мужа, а ты, такъ какъ взятъ отъ земли, лучше смотри не на меня, а въ землю». Выслушавъ такой неожиданный отвѣтъ, мудрый мужъ призналъ его для себя весьма полезнымъ, и посему прославилъ непостижимое могущество Бога, который даруетъ намъ то, чего надѣялись, и чрезъ то, чего не надѣялись (Рим. 4, 18).

Когда же изъ Ефессы, путеводимый Духомъ Святымъ, пришелъ Ефремъ въ Кесарію Каппадокійскую, то тамъ онъ увидѣлъ великаго Василія — уста Церкви, златаго пѣвца догматовъ. Узрѣвъ его, старецъ началъ ублажать многими похвалами; ибо празорливымъ окомъ онъ усмотрѣлъ, что на правомъ плечѣ Василія сидѣлъ блестящій голубь, которьій внушалъ ему слова ученія, а онъ передавалъ ихъ народу. По внушенію сего же учительнаго досточтимаго голубя и Василій извѣстился о прибытіи его и узналъ, что это Ефремъ Сиріянинъ. Такъ оба, они взаимно насладились благовременнымъ духовнымъ сближеніемъ, и тяжелый трудъ пути доставилъ пользу Ефрему.

Природная непорочность жизни Ефрема располагала его избѣгать всего вреднаго. Она побуждала его предусмотрительно избирать лучшее и остерегаться худшаго, — изъ помысловъ допускать только одни отборные, чистые, наиболѣе пригодные при выборѣ добра и въ особенности тѣ, кои непрепятствовали бы дѣлу ученія. Ибо этому божественному старцу Христосъ преизобильно даровалъ талантъ слова, который предлагать на трапезѣ торжниковъ въ душевную пользу народнаго множества, прежде всѣхъ другихъ приносило пользу ему самому. Говорятъ, самъ о себѣ онъ сказывалъ, что какъ только вышелъ изъ нѣжнаго дѣтскаго возраста, то имѣлъ таинственное видѣніе, будто на языкѣ его произрасла весьма многоплодная виноградная лоза, которая до того разраслась, что наполнила всю землю, и всѣ небесныя птицы слетались питаться плодами ея; сама же лоза, чѣмъ больше птицъ прилетало и клевало съ нея, тѣмъ болѣе изобиловала ягодами. Кромѣ сего, вотъ еще что одинъ прозорливый мужъ засвидѣтельствовалъ о Ефремѣ: видѣлъ я, говоритъ онъ, что множество Ангеловъ сходятъ съ небеси и несутъ въ рукахъ книгу, исписанную внутри, и снаружи; и будто этотъ явившійся священный ликъ такъ между собою разговаривалъ: кому должно вручить эту книгу? Въ отвѣтъ на это, одни изъ нихъ присуждали ее тому, другіе — другому, иные — иному, кто только въ то время пользовался извѣстностію: потомъ перебравъ и оцѣнивъ всѣхъ, сказали: что хотя сіи люди по истинѣ святые и рабы Божіи, но они не могутъ взять въ свои руки оную книгу. И сколько многихъ изъ тогдашнихъ святыхъ ни перечисляли, ни на одномъ изъ нихъ неостановились; наконецъ, съ общаго согласія изрекли, что книгу сію никто въ руки свои принять не можетъ, кромѣ Ефрема. Сказываютъ, что прозорливецъ тотъ видѣлъ и то, что божественные Ангелы передали оную книгу Ефрему. Послѣ сего таинственнаго видѣнія, онъ вставши ночью пошелъ въ церковь и, когда услышалъ самого Ефрема, поучающаго словомъ обильнымъ и благодати исполненнымъ, понялъ, чтó значитъ это видѣніе, прославилъ Бога и подивился о такомъ богатомъ дарѣ слова, сообщенномъ сему Святому. Ибо такое даровано было ему обиліе мудрости, что хотя потоки рѣчи его непрерывались, но они не были достаточны для выраженія его мыслей, что зависѣло не столько отъ его медленноязычности, сколько отъ обилія его мыслей, такъ что языкъ его, хотя скоро выражалъ мысли другихъ, былъ однако же гораздо медлительнѣе для выраженія его собственныхъ умосозерцаній. Поэтому, говорятъ, сей великій старецъ сдерживая въ себѣ неудержимый даръ высокихъ словъ, въ молитвѣ о себѣ самомъ къ Богу такъ говорилъ: «удержи, Господи, волны твоей благодати!» Ибо волнующаяся подъ языкомъ его пучина ученія непозволяла ему выносить набѣгающія одна на другую волны мыслей, когда органы слова отказывались служить изящному ихъ выраженію. Поученія же Ефрема не прерывались ничѣмъ инымъ, какъ только одною молитвою; за нею слова, за словами слезы, за слезами — опять молитва. И было въ его словѣ другое слово; а лучше и соотвѣтственнѣе всего сказать, онъ и во время самаго слова постоянно былъ занятъ созерцаніями божественными.

Самую плоть свою умертвилъ для наслажденій и чрезъ воздержаніе подчинивъ владычеству ума, онъ, по укрощеніи ея постомъ, содѣлалъ непреклонною ко всему запрещенному, а упорною въ стремленіи ко всему полезному и содѣйствующему спасенію души. Даже ночи, обольщавшія его сонными мечтаніями, непоставляли ему преграды на пути добродѣтели; ибо, при наступленіи своемъ, находя его трезвеннымъ, при изчезновеніи оставляли бодрственнымъ, такъ какъ онъ много заботился о томъ, дабы рука онаго начальника тьмы не уловила его спящаго. На сонъ же онъ употреблялъ столько времени, сколько необходимо было для поддержанія жизни, дабы совершенное извращеніе естественнаго порядка не подвергло тѣлесную природу насильственному разрушенію. Чтобы удалить сонъ и отогнать его отъ очей, онъ употреблялъ много разныхъ средствъ, преимущественно возлежаніе на голой землѣ, суровую жизнь и всевозможное изможденіе своей плоти; этими преимущественно средствами обыкновенно подавляется наклонность ко сну.

Нестяжательности достигъ такой, которая была развѣ только у божественныхъ Апостоловъ. Поэтому если кто назоветъ его образцемъ нестяжательныхъ, не погрѣшитъ противъ истины. Ибо мы имѣемъ его собственныя сладчайшія и блаженныя слова, которыя онъ, предъ отшествіемъ въ небесныя обители, оставилъ намъ какъ наставленіе въ нестяжательности. Слова сіи таковы: «у Ефрема никогда не было ни кошелька, ни посоха, ни сумы (Матѳ. 10, 10); я не пріобрѣлъ ни золота, ни серебра, ни другой какой собственности на землѣ, ибо я слышалъ слова благаго царя, сказавшаго въ Евангеліи Своимъ ученикамъ, чтобы они ничего не пріобрѣтали на землѣ; поэтому меня ничто и не привлекало къ вещамъ подобнаго рода». Такимъ образомъ поелику онъ пренебрегалъ славою и богатствомъ, и болѣе возлюбилъ совершеннѣйшее, то и здѣсь онъ является соревнователемъ Апостоловъ въ стремленіи къ равному съ ними совершенству.

Нужно ли говорить что-нибудь объ его смиренномудріи, когда каждое его слово и писаніе явно гласятъ намъ объ этой добродѣтели, къ которой онъ и стремился преимущественно предъ другими? Да и какимъ образомъ тотъ, кто вызывалъ слезы слезами, кто по своему суровому и чуждому удовольствій образу жизни, какъ говоритъ писаніе, пепелъ яко хлѣбъ ѣлъ и питіе съ плачемъ растворялъ (Псал. 101, 10) могъ преткнуться душевною стопою о камень гордости или самомнѣнія? Могъ ли страдать гордостію тотъ, кто пренебрегалъ всякою человѣческою славою, и если во время земной жизни кто-нибудь хвалилъ его, то со скорбію переносилъ это, часто мѣнялся въ лицѣ и опускалъ голову къ землѣ, покрывался легкимъ пóтомъ, упорно безмолствовалъ, какъ будто стыдъ связывалъ языкъ его?

Отходя же въ блаженную и вѣчную жизнь, онъ опять съ сильнымъ прещеніемъ возбранялъ подобныя похвалы себѣ, говоря: «не слагайте пѣсней о Ефремѣ, не говорите ему похвальныхъ рѣчей, не погребайте меня въ драгоцѣнной одеждѣ, не воздвигайте особаго памятника надъ тѣломъ моимъ; ибо мною данъ обѣтъ Богу быть странникомъ среди чужеземцевъ: пресельникъ азъ и пришлецъ, яко же вси отцы мои (Псал. 38, 13)». Такимъ образомъ ты имѣешь въ обиліи ясныя свидѣтельства и объ этой добродѣтели, точно также какъ и о прочихъ.

Что же касается милосердія и состраданія; то истина требуетъ и повелѣваетъ признать его не только исполнителемъ, но и учителемъ сихъ добродѣтелей. Потому что при совершенной нестяжательности, не имѣя возможности подавать что-либо нуждающимся, онъ исполнялъ дѣло милосердія тѣмъ, что своими частыми увѣщаніями возбуждалъ къ милосердію другихъ. Ибо его слово, и приличность отсутствія его, было богоустроеннымъ ключемъ, отпиравшимъ сокровищницы богатыхъ и раздававшимъ нуждающимся необходимое. А одного взгляда на ангелоподобный видъ его, въ которомъ отражалась простота, кротость и великая доброта, достаточно было, чтобы расположить къ состраданію и милосердію человѣка самаго неумолимаго. И кто до такой степени былъ лишенъ всякаго стыда, чтобы при взглядѣ на него не покраснѣть и не сдѣлаться, такъ сказать, лучшимъ самого себя?

Можетъ быть, кто нибудь слыша о такомъ множествѣ совершенствъ въ этомъ божественномъ мужѣ, подумаетъ, что ему недоступна была глубина (разумѣнія) церковныхъ догматовъ. Имѣлъ ли онъ, скажетъ, на это время, отвлекаемый отъ сего исполненіемъ столь многихъ добродѣтелей? Но у него не поверхностно было знаніе божественныхъ догматовъ, потому что онъ владѣлъ имъ не въ такой только мѣрѣ, чтобы поговорить съ другими и предложить увѣщаніе; но ему хорошо было извѣстно и то и другое: и самые догматы Церкви и то, что осмѣливается имъ противорѣчить; первые на столько, насколько нужно было для успѣха изучившему, послѣдніе, чтобы обличать еретиковъ; ибо онъ пылалъ ревностію противъ этихъ звѣрей Церкви. Поэтому-то и до насъ дошло одно неписанное сказаніе, которое ясно показываетъ его ревность по истинѣ, такого рода. Легкомысленный или лучше сказать безумный и безсмысленный Аполлинарій, измыслившій и отрыгнувшій изъ своего чрева много новизны, составилъ противное благочестію сочиненіе, въ двухъ книгахъ. Эти книги для храненія онъ вручилъ какой-то женщинѣ, бывшей, какъ шла молва, съ нимъ въ связи. Когда великому Ефрему стало извѣстно объ этомъ сочиненіи, то сей мудрый, принявъ на себя видъ его единомысленника, приходитъ къ женщинѣ, хранившей эти нечестивыя книги, знакомится съ нею, приноситъ ей подарки, какъ бы на благословеніе отъ пустыни, выдумываетъ, быть можетъ, нѣчто и другое. За тѣмъ проситъ дать ему сочиненія учителя, для полезнаго, какъ говорилъ, употребленія, чтобы онъ могъ успѣшнѣе бороться съ еретиками (это насъ онъ такъ называлъ). Она же по недогадливости, обманувшись сочла его однимъ изъ послѣдователей Аполлинарія и отдала эти книги Ефрему, прося его поскорѣе возвратить ихъ. Этотъ же (новый) великій Іаковъ запнувшій сквернаго Исава (Быт. 27, 36) и похитившій лукаваго первенца его мыслей, мудро поступиль; ибо онь склеилъ всѣ листы, вымазавъ ихъ рыбьимъ клеемъ, и изъ всей книги сдѣлалъ одну массу, такъ какъ сильная склейка не дозволяла отдѣлить одну страницу отъ другой. Отдѣлавши такъ эти двѣ книги, онъ возвратилъ той женщинѣ, которая дала ему ихъ. Она какъ женщина, и притомъ незнавшая о хитроумномъ умыслѣ, видя по наружности книги цѣлыми, не стала внимательно разсматривать того, чтó было внутри. По прошествіи же нѣсколькихъ не многихъ дней, божественный старецъ предлагаетъ нѣкоторымъ изъ православныхъ вызвать нечестиваго Аполлинарія на состязаніе. Тотъ принялъ это приглашеніе и сильно надѣясь на нечестивыя кнаги, явился въ назначенный день. Будучи уже въ преклонныхъ лѣтахъ, вести преніе на словахъ онъ отказался, а просилъ принести къ нему книги, чтобы по нимъ можно было давать отвѣты и возражать. Какъ скоро соучастники его принесли книги, сильно гордясь ими, то этотъ не на добро состарѣвшійся въ многолѣтней неправдѣ судія, начинаетъ раскрывать одну изъ книгъ. Когда же намазанные клеемъ листы не дозволяютъ этого, онъ старается сдѣлать это по срединѣ книги, но и тамъ она оказывается склеенною. Оставивъ въ покоѣ первую, принялся за другую; но увидавъ, что и въ той тоже нельзя раздѣлить листовъ и развернуть ее, отъ стыда измѣнился въ лицѣ, и отъ неудачи такъ упалъ духомъ, что удалившись изъ собранія, впалъ въ совершенное уныніе и болѣзнь, и наконецъ чуть было не умеръ, будучи не въ силахъ вынести такого униженія. Таковъ былъ въ своей ревности о благочестіи великій отецъ нашъ и учитель Ефремъ. Въ извѣстныхъ случаяхъ, когда не было нужды въ борьбѣ, онъ показывалъ кротость и миролюбіе, а въ другихъ, особенно когда представлялась какая-нибудь опасность для вѣры, являлся твердымъ и суровымъ, дѣйствовавшимъ мудро всѣми средствами, какихъ требовало время. Такимъ образомъ и въ своей ревности о славѣ Божіей онъ былъ не меншимъ, чѣмъ въ своихъ великихъ постахъ, слезахъ и непрестанныхъ молитвахъ, а лучше сказатъ, гораздо большимъ, потому что все то служило на пользу одному подвижнику, а это вело къ общему благу. Истинная слава хорошаго охотника выказывается въ борьбѣ съ дикими звѣрями, отличнаго кормчаго, — во время противныхъ кораблю вѣтровъ, мудраго врача, — при трудноизлечимыхъ болѣзняхъ, храбраго воина, въ минуту жестокой битвы со врагомъ; и слава подвижника и ревнителя благочестія, — въ минуту опасностей и нестроеній, когда требуется спасать себя и другихъ отъ навѣтовъ. Итакъ, не было такого рода добродѣтели у кого либо изъ древнихъ подвижниковъ, въ которой и онъ не преуспѣлъ бы. Душу его можно сравнить съ источникомъ, струящимся разнообразными потоками, гдѣ прекрасно соединены польза, сладость, пріятность; или съ лугомъ, украшемнымъ различными душистыми цвѣтами; или съ небеснымъ сводомъ, блистающимъ различными свѣтилами; или съ раемъ во Едемѣ, какъ извѣстно, свѣтло украшеннымъ безчисленными плодовитыми деревьями (за исключеніемъ впрочемъ того, что сей рай былъ недоступенъ для лукавѣйшаго змія, — виновника нашего изгнанія); или вообще со всѣми тѣми прекрасными и пріятными предметами, которые природа украсила многими и различными совершенствами. Таковою разумѣй блаженную душу великаго Ефрема, отовсюду украшенную многими видами добродѣтелей, потому что въ теченіе всей своей жизни сей дивный мужъ полагалъ свою заботу въ томъ, чтобы стяжать всецѣлую добродѣтель, одинъ старался пріобрѣсть всѣ совершенства.

Подражая богопріятному жертвоприношенію перваго въ числіѣ праведныхъ, Авеля, онъ подобно священнику принесъ Господу не приношеніе отъ агнцевъ и не тукъ, но жертву безкровную, разумное служеніе, всесожигаемое чистотою жизни; во всемъ будучи равенъ ему, за исключеніемъ того, что не погибъ отъ лукаваго убійцы, но преставился отъ сей жизни подобно ему, избѣжавъ сѣтей человѣконенавистника демона, и ставъ выше его коварныхъ замысловъ. Соревнуя Еноху въ его упованіи, онъ не только призывалъ самъ имя Господа Бога, но научилъ вмѣстѣ съ нимъ призывать оное и другихъ. Онъ заботился не о томъ, чтобы подобно Еноху странно преложиться отъ земли въ рай, но чтобы прейти отъ вещественныхъ пристрастій въ область духа. Ною онъ уподобился не тѣмъ, что въ деревянномъ ковчегѣ спасъ небольшую часть человѣческаго рода; но тѣмъ, что оградивъ отовсюду свою душу не вредимо прешель треволненіе жизни, ничего не утративъ изъ груза добродѣтели. Подражая во многомъ другомъ Аврааму, какъ напримѣръ: въ вѣрѣ и кротости, въ любви къ Богу, особенно же въ удаленіи отъ міра, какъ тотъ изъ отечественной земли и родства, онъ подражалъ ему и въ жертвоприношеніи единороднаго тѣмъ, что какъ добровольное приношеніе принесъ Богу собственное тѣло, умертвивъ уды, яже на земли (Кол. 3, 5). Исааку онъ подражалъ въ добровольной готовности умереть, но не отъ отца, какъ тотъ. Ибо онъ на всякъ день принося себя, подобно Апостолу, въ жертву, тѣломъ, сколько то зависѣло отъ произволенія, предавалъ себя въ жертву, духомъ же жилъ и жилъ Богу чрезъ чистое приношеніе своего тѣла, какъ бы овна. Іакову въ томъ, что запнулъ сквернаго Исава, то есть родоначальника ересей и восхитиль первородство, — правые догматы Церкви, и въ томъ еще, что видѣлъ не лѣствицу, простирающуюся отъ земли до неба, но огненный, до неба досягающій столпъ, какъ бы озарившій большимъ свѣтомь глубину таинства. Кромѣ того, приближаясь къ отрѣшенію отъ тѣла, подобно Іакову, онъ изрекаетъ благословенія ученикамъ своимъ, какъ тотъ своимъ сынамъ, и если кто тщательно вникнетъ въ сіи благословенія, подумаетъ, что это рѣчи самаго великаго Іакова. Іосифу особенно уподобился цѣломудріемъ, тѣлесною непорочностію и чистотою, а гораздо болѣе раздаяніемъ слова, подобнымъ Іосифову раздаянію хлѣба.

Въ весьма многомъ, если только не во всемъ, онъ уподобился также Моисею; ибо и онъ убѣжалъ отъ волхвователя Фараона, и водворился въ пустыни, и видѣлъ Бога наскольно то возможно для созерцанія, и совершалъ чудеса, и руководилъ народъ въ качествѣ учителя, и прехитрилъ Египтянъ, похитивъ ихъ богатства, то есть плѣнивъ еретическія книги и восторжествовавъ надъ ними, и раздѣлилъ море, — соленыя и негодныя для питія воды невѣрія, и перевелъ народъ, — общество православныхъ; потопилъ онъ также слугъ Фараона, — безбожныя порожденія еретиковъ, и обратилъ въ бѣгство Амалика, если желаешь назвать этимъ именемъ кого-либо изъ еретиковъ. (Онъ) принялъ отъ Бога законъ православія и передалъ его всѣмъ намъ; видѣлъ на горѣ и образецъ скиніи, не Моисеевой, но будущаго страшнаго суда и устроенія; законоположивъ правила священства, тѣмъ содѣлалъ совершенными священниковъ; извелъ воду изъ камня, заставивъ каменныя сердца источить слезы; какъ и тотъ, онъ напиталъ насъ небеснымъ хлѣбомъ, предложилъ всѣмъ словеса любви, чѣмъ преимущественно укрѣпляется всякая душа и съ дерзновеніемъ приступаетъ къ тому божественному и таинственному хлѣбу, который изшелъ для нашего спасенія изъ лона Отчаго. Далъ онъ и крастелей, научввъ насъ вѣрныхъ памятованіемъ о Богѣ возноситься отъ земли къ небу и мысленно зрѣть тамошнія красоты. Словомъ, — если захочешь сравнить достославныя дѣянія сего отца съ подвигами древнихъ, то совершенно не найдешь ничего, въ чемъ бы онъ уступалъ имъ. Подобно Іисусу Навину онъ раздѣлилъ Іорданъ, — то-есть заключенныя для подаянія руки богачей расторгнулъ для благотворительности; и народу раздѣлилъ землю, но не земнаго обѣтованія, а небеснаго Царства. Какъ Самуилъ, онъ еще въ отрочествѣ посвященъ былъ Богу и слышалъ божественный гласъ. Какъ великій Илія, онъ посрамилъ студныхъ жрецовъ, и не разъ, но часто низводилъ мысленный огнь на словесную жертву, и возсѣдая на огненной колесницѣ добродѣтели, вознесся не въ эѳирныя, но въ небесныя высоты. Какъ Елиссей, онъ стяжалъ сугубую благодать Духа, и какъ пророки, часто удостоивался богоявленія. Наше слово дерзаетъ даже сопоставить его съ тѣмъ, выше котораго не было въ рожденныхъ женами, съ посредникомъ между закономъ и благодатію. Какъ Предтеча онъ вселился въ пустынѣ, и къ нему было слово Божіе, и онъ трудился какъ проповѣдникъ покаянія и училъ приходящихъ исповѣдывать грѣхи. Какъ Павелъ, сосудъ избранія, подвергся всяческимъ искушеніямъ и неутомимо разсѣявалъ сѣмена покаянія, какъ тотъ сѣмена вѣры. Но зачѣмъ сравнивать его порознь съ каждымъ изъ сихъ (святыхъ мужей), когда вся вселенная еще полна его добродѣтелями? Когда дѣла на лице, излишня длинная рѣчь. Продолжительность слова обращается даже къ умаленію славы добродѣтелей, какъ будто бы давая разумѣть, что дѣлъ самихъ по себѣ не достаточно для славы, но что онѣ нуждаются еще въ помощи слова. Но какъ самую пріятную приправу нашего слова, мы должны присовокупить здѣсь и разсказъ о его славной и чудесной кончинѣ.

Приближаясь къ отшествію на небеса, этотъ богоносный мужъ завѣщалъ присутствовавшимъ и повелѣлъ имъ не погребать тѣла его въ драгоцѣнной одеждѣ; если же какой-нибудь почитатель святаго отца задумалъ бы что подобное, или приготовилъ, то ни въ какомъ случаѣ не приводить вь исполненіе сего намѣренія, но то самое, что назначено было бы на его погребеніе, отдать нищимъ. И вотъ одинъ изъ предстоящихъ, человѣкъ знатный, приготовившій драгоцѣнную одежду съ намѣреніемъ погребсти въ ней тѣло божественнаго старца, услышавъ это завѣщаніе, опечалился и не захотѣлъ отдавать бѣднымъ заготовленное платье, почитая гораздо лучшимъ въ своемъ умѣ, раздать неимущимъ деньги, которыхъ стоило платье. Пораженный лукавымъ демономъ, онъ тотчасъ же за непослушаніе потерпѣлъ страшное наказаніе, будучи повергнутъ имъ предъ одромъ преподобнаго старца въ бѣшенство съ пѣною на устахъ. Тогда исполненный состраданія, человѣкъ Божій спросилъ мучившагося: какое ты сдѣлалъ беззаконіе, за которое подвергся такому бѣдствію? Тотъ, вставъ по его приказанію, хотя у него и былъ еще ослѣпленъ демономъ умъ, расказалъ о своемъ тайномъ размышленіи и открылъ свое непослушаніе. Сострадая раскаявающемуся, старецъ возложилъ на него святыя руки и, молитвою освободивъ его отъ страданій, возвратилъ ему здоровье, сказавъ ему притомъ; «исполни свой обѣтъ, который ты прежде далъ»!

Совершивъ это чудо предъ концемъ жизни и возбудивъ присутствовавшихъ многими увѣщаніями къ ревности о добродѣтели, какъ показываетъ то послѣдннее его слово, онъ отплылъ къ безмятежной пристани вѣчнаго царства, гдѣ съ радостію и былъ принятъ. Ибо гдѣ должны мы представлять себѣ мѣсто упокоенія души его? Очевидно въ обителяхъ небесныхъ, гдѣ чины Ангеловъ, гдѣ лики Пророковъ, гдѣ престолы Апостоловъ, гдѣ радость мучениковъ, веселіе преподобныхъ, гдѣ сіяніе учителей, гдѣ торжество первородныхъ и чистые лики тамъ празднующихъ. Въ эти блаженныя обители, куда и Ангелы желаютъ проникнуть, въ эту священную страну вселилась многоблаженная и святая душа блаженнаго и достославнаго отца нашего Ефрема. Я думаю, во время восхожденія души его на небо, ее сопровождали всѣ добродѣтели его жизни, и каждая изъ нихъ показывала ей оныя неизреченныя и невидимыя красоты; и быть можетъ высшая изъ всѣхъ добродѣтелей любовь, приступивъ къ ней, такъ сказала: «посмотри, возлюбленная душа, какъ прекрасно то, что я для тебя приготовила, — и съ этими словами показала на предметы наслажденій; затѣмъ смиренномудріе, притекши къ ней, сказало: «воззри, возлюбленная Богомъ душа, какое мѣсто упокоенія мною приготовлено тебѣ», такъ и всѣ другія (добродѣтели) поочередно говорили ей и показывали тѣ награды, которыя за любовь и труды понесенныя для нихъ на землѣ, исходатайствованы были ими наконецъ. О, достохвальное и возбуждающее ревность подражанія преставленіе! О, смерть ненуждающаяся въ слезахъ! О, разлученіе, сподобляющее желаннаго союза! О, преселеніе, незаставляющее раскаяваться преселяющагося! О, погребеніе, чуждое сожалѣнія! Ибо мы почерпаемъ утѣшеніе изъ того самого, въ чемъ удивляемся его дѣламъ. Тогда какъ смерть другихъ людей бываетъ причиною слезъ для оставшихся; кончина праведныхъ доставляетъ радость и торжество, потому что это не смерть, а скорѣе преставленіе и переселеніе въ лучшую жизнь.

Вотъ надгробныя похвалы, лучшій изъ отцевъ и учитель вселенной, которыя приноситъ тебѣ нашъ дерзновенный языкъ, какъ дарь однакоже тебя недостойный, — приноситъ не потому, чтобы ты нуждался въ нихъ, (ибо какую славу доставитъ слово, далеко уступающее достоинству прославляемаго?) но скорѣе для того, чтобы принести пользу живущимъ, потому что прославленіе святыхъ мужей, для большей части служитъ самымъ сильнымъ возбужденіемъ и поощреніемъ къ совершенству. Впрочемъ побудили насъ къ сему слову и содѣлали дерзновенными и многія другія причины. Я не говорю о разнообразныхъ достоинствахъ, о жизни и ученіи, о которыхъ говоритъ вся вселенная; самая главная причина, — это дивное заступленіе и освобожденіе, оказанное тобою твоему соименнику, который и побудилъ насъ предпріять сей трудъ. Взятый и уведенный въ плѣнъ варварами, потомками Измаила, немалое время жившій вдали отъ отечества, онъ задумалъ возвратиться на родину, но не зная надежныхъ путей, онъ удостоился твоего дивнаго заступничества; тобою былъ указанъ ему путь, наиболѣе удобный для спасенія и онъ безошибочно достигъ той цѣли, къ которой стремился. Ибо онъ, находясь въ величайшей опасности и ожидая смерти (такъ какъ путь былъ усѣянъ варварами), какъ только вспомнилъ твое имя и воззвалъ: «Святый Ефремъ, помоги мнѣ», невредимо избѣжалъ опасности заблудиться и освободился отъ страха, неожиданно спасся, и ограждаемый твоимъ попеченіемъ сверхъ ожиданія возвратился въ отечество. Посему-то я дерзнулъ пространно изложить то, чтó сказано мною, и нечистыми устами осмѣлился произнести хвалу ему. Если въ этомъ словѣ и достигли мы чего-либо достойнаго тебя, то виновникомъ этого успѣха признаемъ твое содѣйствіе и благодарамъ тебя; а если наши хвалы ниже твоего достоинства, то и въ этомъ несоотвѣтствіи тебя же признаемъ виновникомъ, хотя эти слова и нѣсколько дерзки. Потому что ты, желая избѣжать похвалъ, какъ это дѣлалъ во время жизни, такъ и по смерти, по любви къ смиренномудрію воспрепятствовалъ желающимъ прославлять тебя. Но какъ бы то ни было, то ли, или другое, сколько было возможно, мы исполнили нашъ святый долгъ и вѣримъ, что и ты не отвратишься отъ насъ, пламенныхъ чтителей нашего отца, но примешь наши похвалы, какъ любезный для отца дѣтскій лепетъ. Ты же, предстоя предъ божественнымъ жертвенникомъ и вмѣстѣ съ Ангелами служа живоначальной и Пресвятой Троицѣ, помяни всѣхъ насъ, прося объ отпущеніи нашихъ грѣховъ и о полученіи вѣчнаго царства, во Христѣ Іисусѣ, Господѣ нашемъ, которому Слава со безначальнымъ Отцемъ и божественнымъ и животворящимъ Духомъ, нынѣ и присно и во вѣки вѣковъ. Аминь.

Примѣчаніе:
[1] Святый Григорій вѣроятно разумѣетъ здѣсь духъ самомнѣнія и гордости, раждающійся отъ похвалъ.

Источникъ: Творенія святаго Григорія Нисскаго. Часть осьмая. М.: Типографія В. Готье, 1871. — С. 257-293. (Творенія святыхъ отцевъ въ русскомъ переводѣ, издаваемыя при Московской Духовной Академіи, Томъ 45.)

Назадъ / Къ оглавленію раздѣла / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0