Святоотеческое наследие
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Святоотеческое наслѣдiе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Святые по вѣкамъ

Изслѣдованiя
-
I-III вѣкъ
-
IV вѣкъ
-
V вѣкъ
-
VI-X вѣкъ
-
XI-XV вѣкъ
-
Послѣ XV вѣка
-
Acta martyrum

Святые по алфавиту

Указатель
-
Свт. Іоаннъ Златоустъ
А | В | Г | Д | Е
-
З | И | І | К | Л
-
М | Н | О | П | Р
-
С | Т | Ф | Х | Э
-
Ю | Ѳ
Сборники

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - вторникъ, 28 марта 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 17.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

V ВѢКЪ

Блаж. Августинъ Иппонійскій († 430 г.)

Блаж. Августин ИппонийскийРодомъ изъ г. Тагаста (въ Африкѣ), воспитанъ благочестивою матерію Моникою. Окончивши въ Карѳагенѣ образованіе, блаж. Августинъ преподавалъ риторику, сначала на родинѣ, а потомъ въ Медіоланѣ. Здѣсь, подъ руководствомъ св. Амвросія, онъ изучалъ св. Писаніе и пораженный высотою сего ученія, крестился, раздалъ все имѣніе бѣднымъ и принялъ иночество. Въ 391 г., Валеріемъ, еп. Иппонскимъ, блаж. Августинъ былъ посвященъ въ пресвитера, въ 395 г. въ епископа-викарія, по смерти же Валерія занялъ его мѣсто. Епископствовалъ 35 лѣтъ, ведя борьбу противъ донатистовъ, манихеевъ и пелагіанъ. Скончался въ 430 г., 70-ти лѣтъ отъ роду. Изъ сочиненій блаж. Августина замѣчательны: «Исповѣдь», 17-ть книгъ противъ пелагіанъ, «О градѣ Божіемъ» и «Христіанская наука». (Прот. Алексій Мальцевъ. «Мѣсяцесловъ Православной Каѳолической Восточной Церкви».)

Творенія

Блаж. Августинъ Иппонійскій († 430 г.)
Исповѣдь (Confessiones).

Книга первая.

Послѣ воззванія къ Богу, блаж. Августинъ воспоминаетъ о первомъ времени жизни своей до пятнадцатилѣтняго возраста. Сознается въ грѣхахъ своего младенчества и отрочества. Говоритъ, что въ эти лѣта онъ склоненъ былъ ко всякимъ дѣтскимъ играмъ и забавамъ болѣе, чѣмъ къ занятіямъ наукою.

Глава 1.

Велій еси, Господи, и хваленъ зѣло, велія крѣпость твоя и разума твоего нѣсть числа! (Псал. 144, 3; 145, 6). И человѣкъ, эта малѣйшая часть созданія Твоего, хочетъ восхвалять Тебя, — человѣкъ, носящій въ себѣ смертность свою и повсюду заявляющій свидѣтельство грѣховности своей и Твоего противленія гордымъ, и этотъ человѣкъ, столь маловажное звено въ твореніи Твоемъ, дерзаетъ воспѣвать Тебѣ хвалу. Но Ты самъ возбуждаешь его къ тому, чтобы онъ находилъ блаженство въ прославленіи Тебя; ибо Ты создалъ насъ для Себя, и душа наша дотолѣ томится, не находя себѣ покоя, доколѣ не успокоится въ Тебѣ. Даруй же мнѣ, Господи, уразумѣть: не прежде-ли долженъ я призывать Тебя, а потомъ славить Тебя; и не прежде ли я долженъ познать Тебя, нежели призывать? Ибо кто призоветъ Тебя, не зная Тебя? Не зная Тебя, можно призывать иного вмѣсто Тебя. Или, лучше, призывать Тебя, чтобы познать Тебя? Но какъ призывать того, въ кого не увѣровали? или какъ вѣровать безъ проповѣдующаго (Рим. 10, 14)? И восхвáлятъ Господа взыскующіе Его. Ибо ищущіе только могутъ обрѣсти Его и обрѣтающіе могутъ славословить Его. Итакъ взыщу Тебя, Господи, призывая Тебя, и призову Тебя, вѣруя въ Тебя; ибо Тебя проповѣдали намъ. Призываетъ Тебя, Господи, вѣра моя, которую Ты даровалъ мнѣ, которую Ты вдохнулъ въ меня человѣколюбіемъ Сына Твоего, служеніемъ Благовѣстника Твоего.

Глава 2.

И какъ же я призову Бога моего, Бога и Господа моего? Взывая къ Нему, я, конечно, стану звать Его въ себя самого. А гдѣ же мѣсто во мнѣ, куда вселился бы въ меня Богъ мой? Гдѣ Богъ вселится во мнѣ, Богъ, сотворившій небо и землю? Такъ ли, Господи Боже мой, есть ли дѣйствительно что-нибудь во мнѣ, что бы могло воспріять Тебя? Самое небо и земля, созданныя Тобою, вмѣстѣ съ которыми создалъ Ты и меня, вмѣщаютъ ли Тебя? Или, если все сущее не существовало бы безъ Тебя; то не слѣдуетъ ли изъ того, что Ты всему сущему долженъ быть присущъ и ничто не можетъ быть чуждо Тебя? И такъ какъ я существую въ ряду Твоихъ тварей; то зачѣмъ мнѣ и домогаться, чтобы Ты взошелъ въ храмину души моей и водворился въ ней, когда я и существовать не могъ бы, если бы Ты не былъ во мнѣ? Я еще не во адѣ, но Ты и тамъ; и если сойду во адъ, Ты вездѣ — и тамъ и здѣсь (Псал. 138, 8). Да! меня не было бы, Боже мой; я вовсе не существовалъ бы, если бы Ты не былъ во мнѣ; или, точнѣе, я не существовалъ бы, если бы не былъ въ Тебѣ, изъ Котораго все, въ Которомъ все. Такъ, Господи, такъ! Куда же я послѣ сего зову Тебя, когда я самъ въ Тебѣ? Или откуда Ты прійдешь ко мнѣ? И куда дѣваться мнѣ съ неба и земли, чтобы оттуда могъ снизойти ко мнѣ Богъ мой, изрекшій: еда небо и землю не Азъ наполняю (Іер. 23, 24)?

Глава 3.

Итакъ, вмѣщаютъ ли Тебя небо и земля, такъ какъ Ты наполняешь ихъ? Или, наполняя ихъ, остаешься все-таки невмѣстимымъ, потому что не всего же Тебя вмѣщаютъ? И куда изливаешь то, что остается отъ Тебя, наполняющаго небо и землю? Или Тебѣ, содержащему все, нѣтъ нужды содержаться въ чемъ-либо, поелику Ты, что наполняешь, содержа наполняешь, нисколько не будучи содержимъ тѣмъ, что наполняешь? Не сосуды, наполняемые Тобою, дѣлаютъ Тебя неизмѣннымъ и непреложнымъ; сами они хотя разбиваются и сокрушаются, но Ты Самъ въ Себѣ не терпишь отъ того ущерба, нисколько не завися отъ нихъ. А когда изливаешься на насъ свыше, Ты не истощаваешься Самъ, а восполняешь насъ, не ниспадаешь, а возстановляешь, не расточаешь Самого Себя, а собираешь насъ другихъ. Но, наполняя Собою все, всѣмъ ли Собою наполняешь все? Или, такъ какъ твари не могутъ вмѣщать Тебя, Творца своего, всецѣло, не вмѣщаютъ ли онѣ Тебя по частямъ? и притомъ въ одинаковой ли мѣрѣ всѣ, или въ разныхъ размѣрахъ порознь, то есть, большія — больше, а меньшія — меньше? И поэтому не слѣдуетъ ли предполагать въ Тебѣ части, и притомъ и большія и меньшія? или Ты вездѣ весь, я ничто Тебя всего всецѣло не вмѣщаетъ?

Глава 4.

Что же Ты такое, или кто Ты, Боже мой? что или кто, вопрошаю, какъ не Господь Богъ? Ибо кто Господь, кромѣ Господа? или кто Богъ, кромѣ Бога нашего? Высочайшій, совершеннѣйшій, могущественнѣйшій, всемогущественнѣйшій, въ высшей степени благой и милосердный и въ высшей стенени правосудный и справедливый, никому недоступный и всему присущій, красота благолѣннѣйшая и великодушіе непреоборимое и непостижимость неуловимая, Самъ въ Себѣ неизмѣняемый, а все измѣняющій, ни новъ, ни старъ, никогда не обновляющійся и никогда не старѣющійся, а все обновляющій и гордыхъ въ невѣдѣніи состарѣвающій, и дѣйствующій всегда и покоющійся всегда, собирающій и ни въ чемъ не нуждающійся, все носящій и наполняющій и поддерживающій, творящій и питающій и усовершающій, обо всемъ заботящійся и ни въ чемъ не имѣющій недостатка. Ты любишь, но не волнуешься; ревнуешь, но сохраняешь спокойствіе; раскаиваешься, и не скорбишь; гнѣваешься, и не возмущаешься; измѣняешь дѣла, но не перемѣняешь намѣреній; воспринимаешь, что обрѣтаешь, никогда ничего не теряя; ни въ чемъ не терпишь нужды и недостатка, и всякому пріобрѣтенію радуешься; чуждый всякаго корыстолюбія, а требуешь роста и лихвы. Тебѣ воздается подобающая честь и слава, чтобы Тебя ублажить и какъ бы склонить къ щедрости; но кто же что имѣетъ, чего бы не воспріялъ отъ Тебя? Воздавая уплачиваешь долги, никому не будучи долженъ; прощая оставляешь долги, ничего чрезъ это не теряя. Но что всѣ слова мои, о Боже мой, жизнь моя, божественная утѣха и радость моя? И горе безмолвствующимъ о Тебѣ, когда и многоглаголивые нѣмотствуютъ.

Глава 5.

Кто же подастъ мнѣ успокоеніе въ Тебѣ? Кто доставитъ мнѣ это утѣшеніе, да снидешь и внидешь въ душу мою и наполнишь Собою сердце мое, чтобы мнѣ забыть все горе мое, и Тебя, единое благо мое, воспріять и возлюбить? Что Ты для меня? Сжалься надо мною, чтобы мнѣ не остаться безгласнымъ, чтобы я могъ сказать себѣ: что я самъ для Тебя, что Ты заповѣдуешь мнѣ любить Тебя, такъ что если я не стану любить Тебя, то ты вознегодуешь на меня и подымешь страшныя бѣдствія? Велики ли, или не такъ велики эти бѣдствія, если я не стану любить Тебя? Увы мнѣ! Скажи мнѣ изъ состраданія Твоего ко мнѣ, Господи Боже мой, что Ты для меня. Скажи душѣ моей: Я твое спасеніе. Скажи такъ, чтобы я услышалъ. Готово сердце мое и слухъ ушей моихъ предъ Тобою, Господи; отверзи ихъ, и скажи душѣ моей: Я твое спасеніе. И побѣгу въ слѣдъ гласа сего и настигну Тебя. Не укрой отъ меня лица Твоего: я умру, но да не умру, прежде даже не увижу его.

Тѣсна храмина души моей, чтобы войти Тебѣ въ нее и помѣститься въ ней: но Ты расшири ее. Вся она — въ развалинахъ: но Ты возстанови и обнови ее. Знаю и сознаюсь, что въ ней есть много нечистотъ, которыя могутъ оскорбить Твои взоръ; но кто очиститъ ее? или къ кому иному, кромѣ Тебя, обращусь и воззову: и отъ тайныхъ моихъ (грѣхопаденій) очисти меня, Господи, и отъ произвольныхъ (грѣховъ) удержи раба твоего (Псал. 18, 13-14)? Вѣрую, тѣмъ же и глаголю (Псал. 115, 1; 2 Кор. 4 13), Ты знаешь, Господи. Не передъ Тобою ли исповѣдалъ я грѣхи мои, Боже мой, изобличая себя въ нихъ. и Ты простилъ мнѣ неправды мои, оставилъ нечестіе сердца моего (Псал. 31, 5). Не вхожу въ судъ и состязаніе съ Тобою, потому что Ты истина; и я не хочу обманывать самого себя, да не солжетъ себѣ неправда моя (Псал. 26, 12). Да! не стану препираться и входить въ судъ съ Тобою; ибо ежели на беззаконія взирать будешь, Господи, Господи, кто устоитъ (Псал. 129, 3)?

Глава 6.

При всемъ томъ позволь мнѣ, Господи, хотя я — земля и пепелъ, — позволь мнѣ возвысить голосъ предъ Твоимъ милосердіемъ. Позволь мнѣ это; ибо я буду говорить предъ милосердіемъ Твоимъ, а не предъ человѣкомъ посмѣвающимся. Быть можетъ, и Ты посмѣешься надо мною; но Ты же, сжалившись, и помилосердствуешь обо мнѣ. Ибо что я хочу сказать предъ Тобою, Господи Боже мой! Хочу начать съ того, чего я не знаю и не постигаю, откуда я пришелъ сюда, въ эту смертную жизнь или жизненную смерть, откуда, говорю, пришелъ я сюда. И меня пришельца воспріяло сострадательное милосердіе Твое и затѣмъ встрѣтили меня Твои утѣшенія, какъ слышалъ я отъ плотскихъ родителей моихъ, отца и матери, изъ которыхъ Ты образовалъ меня въ опредѣленный періодъ времени; ибо я самъ ничего этого не помню. Такъ, вскормилъ меня, на первыхъ порахъ, сладостію и утѣхою молока человѣческаго Твой промыслъ. Не мать моя, не кормилицы мои питали меня сосцами своими, но Ты чрезъ нихъ подавалъ мнѣ младенцу пищу дѣтскую, по закону природы, Тобою ей предначертанному, и по богатству щедротъ Твоихъ, которыми Ты облагодѣтельствовалъ всѣ твари, по мѣрѣ ихъ потребностей. Ты также давалъ мнѣ чувствовать и то, чтобы я не желалъ и не требовалъ этой пищи болѣе того, сколько Ты подавалъ ея, и кормившимъ меня влагалъ стремленіе подавать мнѣ то, что Ты имъ подавалъ. И онѣ охотно, по естественному побужденію. подавали мнѣ то, что въ изобиліи получили отъ Твоихъ щедротъ. Ибо благо мое было вмѣстѣ и ихъ благомъ, и хотя ими передавалось мнѣ, но происходило не отъ нихъ, а только чрезъ нихъ совершалось Тобою, такъ какъ всякое благо отъ Тебя исходитъ, Боже, и отъ Бога моего все спасеніе мое. И я уразумѣлъ это уже впослѣдствіи, отъ Тебя Самого, изъ тѣхъ благодатныхъ даровъ, какіе Ты подаешь намъ. А въ то время я ничего не умѣлъ больше, какъ только сосать грудь матери, покоиться на ея лонѣ, утѣшаться ея ласками, или же плакать при непріятныхъ ощущеніяхъ тѣлесныхъ.

Потомъ я сталъ и улыбаться, сперва во снѣ, а потомъ и на яву. Это мнѣ обо мнѣ же разсказывали, и я повѣрилъ, потому что то же самое видѣлъ и надъ другими младенцами, хотя того о себѣ не помню. И вотъ мало-по-малу началъ я различать окружающіе меня предметы и старался передавать желанія свои тѣмъ, которые могли бы удовлетворить мнѣ, но не могъ, потому что желанія мои заключались во мнѣ, а исполнители ихъ внѣ меня, и ни однимъ чувствомъ своимъ, ни какимъ чутьемъ не могли проникнуть въ душу мою. Мнѣ оставалось пользоваться разными тѣлодвиженіями и звуками голоса, какъ нѣкоторыми знаками, соотвѣтствующими моимъ желаніямъ, и я дѣлалъ знаки, какіе только могъ; но и эти знаки были бѣдны и маловыразительны, такъ что оказались неудовлетворительными. И когда желаніямъ моимъ не удовлетворяли или потому, что не понимали меня, или потому, что боялись повредить мнѣ чрезъ исполненіе моихъ желаній, я приходилъ въ негодованіе и досадовалъ на старшихъ себя, не подчинявшихся мнѣ, незавясящихъ отъ меня, не слушающихся меня, и самъ себя наказывалъ за то плачемъ. Таковы вообще дѣти-младенцы, сколько я могъ узнать это изъ наблюденій надъ ними, и самъ я былъ таковъ же; въ этомъ тѣ же неумѣющіе говорить и несознающіе себя младенцы болѣе увѣряютъ меня, нежели сколько могли увѣрить меня многорѣчивые и сознающіе себя мои воспитатели.

И вотъ младенчество мое давно уже умерло для меня, а я все еще пока живу, Ты же, Господи, всегда живешь, и ничто не умираетъ въ Тебѣ, потому что Ты всегда существуешь отъ начала вѣковъ и прежде всего, когда бы что ни существовало, и Ты — Богъ и Владыка всего, сотвореннаго Тобою; у Тебя конечныя причины всего преходящаго, въ Тебѣ непреложныя начала всего неизмѣняемаго, и все, само по себѣ временное и само по себѣ неуяснимое, находитъ для себя въ Тебѣ и у Тебя и вѣчную жизнь, и всегдашнее успокоеніе. Скажи же мнѣ, припадающему къ стопамъ Твоимъ и умоляющему Тебя, Боже мой, скажи, по милосердію Своему къ недостойному рабу Твоему, скажи мнѣ: предшествовалъ ли младенчеству моему какой-либо другой возрастъ жизни моей, для меня уже не существующій, или этотъ возрастъ ограничивался только тѣмъ состояніемъ, какое провелъ я во утробѣ матери моей? Ибо и объ этомъ состояніи, проведенномъ мною въ матерней утробѣ, сообщено мнѣ нѣкоторое понятіе, да и самъ я видѣлъ беременныхъ женщинъ. Что же предъ тѣмъ было со мною, радость моя, утѣха моя, Боже мой, былъ ли я до того гдѣ-нибудь или чѣмъ-нибудь? И нѣтъ у меня никого, кто бы сказалъ мнѣ что-нибудь на это: ни отецъ, ни мать, ни опытъ надъ другими, ни память моя не могутъ дать мнѣ отвѣта. О, не посмѣвайся надо мною, когда я спрашиваю объ этомъ, Ты, заповѣдующій мнѣ Тебя, Бога, славить и хвалить за все то, что позналъ я, и Тебя, Господа, исповѣдывать.

Исповѣдую Тебя и Тебѣ исповѣдуюсь, Господи Боже мой, Владыко неба и земли, хвалу Тебѣ воздавая и за то первобытное состояніе мое, какое предшествовало младенчеству, и за самое младенчество мое, чего я не помню, но относительно чего далъ Ты возможность человѣку дѣлать догадки и заключенія изъ наблюденій надъ другими и о себѣ, и вѣрить о себѣ многому на основаніи свидѣтельствъ кормилицъ и нянекъ. Ибо я существовалъ и жилъ тогда еще, хотя знаковъ для выраженія и сообщенія другихъ чувствъ и ощущеній бытія своего и жизни своей сталъ искать уже подъ конецъ младенчества. И откуда такое оживотворенное существо могло произойти, какъ не отъ Тебя, Господи? Есть ли и можетъ ли быть такой художникъ, который бы самъ себя сотворилъ? или можно ли представить себѣ другую конечную причину нашего бытія и нашей жизни, кромѣ Тебя, Господи, какъ Творца и Зиждителя нашего, которому нераздѣльно присущи бытіе и жизнь, такъ какъ Ты самъ — высочайшее бытіе и высочайшая жизнь? Ты — Всевышній, и не измѣняешься. Для Тебя настоящій день никогда не проходитъ, хотя онъ и въ Тебѣ проходитъ, потому что и это все въ Тебѣ; иначе не было бы для него путей прохожденія, если бы Ты не содержалъ его въ Себѣ. И поелику лѣта Твои не оскудѣваютъ (Псал. 101, 28), то эти лѣта Твои — не всегдашній ли, одинъ и тотъ же, непрерывный день? И сколько уже дней нашихъ и предковъ нашихъ протекло чрезъ этотъ Твой, никогда и ни въ чемъ неизмѣняющійся, всегда настоящій день, и изъ него или въ немъ получили видоизмѣненій, какъ бы они ни видоизмѣнялись, а сколько и еще придетъ ихъ въ разныхъ видоизмѣненіяхъ, каковы бы эти измѣненія ни были, Ты всегда и неизмѣнно одинъ и тотъ же (тотъ же псаломъ); и все наше прошедшее и все наше будущее у Тебя совершается въ вѣчно-настоящемъ. Что за бѣда, если кто и не пойметъ словъ моихъ? Довольно для него, если онъ скажетъ: что это значитъ? Пусть удовольствуется и этимъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ пусть возжелаетъ лучше не ища находить Тебя, нежели ища не находить Тебя.

Глава 7.

Услышь меня, Господи! Горе грѣхамъ человѣческимъ! И это говоритъ человѣкъ, и Ты милосердствуешь о немъ, потому что Ты сотворилъ его, грѣха же не сотворилъ въ немъ. Кто же изобразитъ мнѣ младенчество мое и разскажетъ о грѣхахъ его? Ибо кто чистъ отъ грѣха предъ Тобою? Никто, ни даже младенецъ, хотя бы и одинъ день житія его былъ на землѣ. Кто передастъ мнѣ это? Неужели какой-нибудь теперешній маленькій ребенокъ, въ которомъ я вижу то, чего не припоминаю о себѣ? Итакъ, въ чемъ же я тогда погрѣшилъ, или чѣмъ? Не грѣшилъ ли я тѣмъ, когда разѣвалъ ротъ и жадно имъ ловилъ сосцы матери, съ плачемъ? Ибо если бы я теперь сталъ дѣлать это, разѣвая такимъ же образомъ ротъ свой, конечно, не на сосцы, а на соотвѣтствующую возрасту моему пищу, то надо мною стали бы смѣяться, и я точно подвергнулся бы справедливымъ укоризнамъ. Слѣдовательно, я дѣлалъ тогда то, что заслуживало порицаніе, но такъ какъ я не понималъ этого и не могъ понимать, то и не было причины, да и незаконно было бы по принятымъ въ обычаѣ правиламъ ставить мнѣ это въ вину, ибо отъ подобныхъ поступковъ мы освобождаемся и отчуждаемся уже съ возрастомъ. Но я не видалъ, чтобы человѣкъ въ полномъ умѣ, очищая домъ отъ сора, вмѣстѣ съ соромъ выбрасывалъ и добрыя вещи. Неужели же, по самому времени младенчества, неукоризненны и невинны были (чтобы не сказать добры) и эти поступки, какъ напримѣръ: со слезами требовать чего-нибудь вреднаго, сердиться и досадовать на неподвластныхъ себѣ, на старшихъ себя, даже на родителей своихъ и другихъ, имѣющихъ уже смыслъ и разумъ, за то, что они не слушаются младенческихъ причудъ, царапаясь и кусаясь, стараться но мѣрѣ силъ вредить за то, что не выполняютъ вредоносныхъ требованій. Нельзя упрекать и винить младенцевъ за слабость и немощь ихъ членовъ; но ихъ душевныя свойства подлежатъ упрекамъ. Я видѣлъ самъ завистливаго ребенка: онъ еще не говорилъ, а между тѣмъ бросалъ взгляды на своего молочнаго брата съ какою-то злобною горечью, досадою и блѣдностію. Кто этого не знаетъ? Говорятъ, что матери-кормилицы замаливаютъ въ этомъ случаѣ грѣхи свои и отмаливаютъ такіе недостатки въ своихъ дѣтяхъ, не знаю только, какими средствами. Развѣ и это — невинность, когда видишь, что у грудей матери, при обиліи и совершенномъ достаткѣ молока, одинъ ребенокъ не терпитъ при себѣ другого, равно нуждающагося въ этой пищѣ и питающагося только ею. Конечно, на все это смотрятъ ласково и терпѣливо, не потому, чтобы это было дѣло маловажное и ничего не значило, а потому, что съ теченіемъ времени это должно пройти. И съ этимъ, пожалуй нельзя не соглашаться; но при всемъ томъ нельзя и не слѣдуетъ смотрѣть на это равнодушно, когда въ слѣдъ затѣмъ при дальнѣйшемъ возрастѣ ребенка всѣ подобные недостатки замѣчаются, не одобряются, преслѣдуются.

Итакъ, Господи и Боже мой, давшій жизнь младенцу и облекшій его въ тѣло, одаренное всѣми чувствами, какія только мы видимъ въ себѣ, Ты составилъ его изъ разныхъ членовъ, далъ ему прекрасный видъ и для самосохраненія его внѣдрилъ въ него всѣ стремленія, всѣ наклонности существа одушевленнаго, — Ты заповѣдуешь мнѣ славить, исповѣдывать и воспѣвать имя Твое, Вышній; ибо Ты — Богъ всемогущій и всеблагій, хотя бы Ты одно это содѣлалъ, чего никто другой не можетъ сдѣлать, кромѣ Тебя одного, какъ высочайшаго Художника, который даешь и образъ, и красоту, и строй всему по своимъ законамъ. И этотъ, впрочемъ, возрастъ, Господи, который я прожилъ безсознательно, но о которомъ я знаю по вѣрѣ изъ разсказовъ другихъ и заключаю изъ наблюденія надъ другими младенцами, хотя всѣ подобныя свѣдѣнія имѣютъ значительную долю вѣрности и точности, — и этотъ возрастъ съ грустью и неохотно причисляю къ этой жизни моей, которую я живу въ этомъ мірѣ. Ибо сколько могу судить по темнымъ и неуловимымъ воспоминаніямъ объ этомъ возрастѣ, а еще болѣе по совершенному отсутствію памятованія о немъ, я сравниваю его съ состояніемъ пребыванія моего во утробѣ матери. И если я уже въ беззаконіи зачатъ есмь и во грѣсѣхъ роди мя мати моя; то все таки дерзаю вопрошать Тебя, Боже мой, гдѣ я, рабъ Твой, Господи, гдѣ или когда былъ я невиннымъ? Но въ то же время и оставляю это время, о которомъ дерзнулъ я вопросить Тебя. Да и какое мнѣ отношеніе къ нему, когда нѣтъ у меня о немъ никакихъ воспоминаній, никакихъ слѣдовъ?

Глава 8.

Поступая далѣе, не изъ младенчества ли перешелъ я въ отрочество; или, вѣрнѣе, не само ли отрочество наступило для меня и заступило мѣсто младенчества? Но и младенчество не оставило меня, ибо куда ему дѣваться, и однакоже его уже не было. Я пересталъ уже быть младенцемъ, не умѣвшимъ еще говорить, но сталъ уже отрокомъ, пріобрѣвшимъ и даръ слова. И я помню это, даже имѣю ясное представленіе о томъ, какимъ образомъ выучился я говорить. Меня не учили тому старшіе меня такъ, чтобы показывали слова въ какомъ-нибудь опредѣленномъ порядкѣ ученія, какъ это дѣлали внослѣдствіи, уча меня азбукѣ и сочетанію буквъ, но я самъ умомъ своимъ, дарованнымъ мнѣ Тобою, Боже мой, заучивалъ все это съ помощію памяти, потому что не имѣлъ возможности выразить чувства души моей ни плачемъ, ни крикомъ, ни разными тѣлодвиженіями, не могъ безъ помощи слова передать свои желанія другимъ, въ ожиданіи себѣ отъ нихъ удовлетворенія. Дѣло было такъ: когда одни называли какую-нибудь вещь словомъ и по этому слову другіе обращались къ вещи, я замѣчалъ и удерживалъ въ памяти, что этимъ словомъ называли ту именно вещь, на которую указывали тѣмъ же словомъ. А что это такъ, очевиднымъ становилось для меня изъ самыхъ тѣлодвиженій ихъ при этомъ, какъ естественнаго и общаго всѣмъ народамъ языка, посредствомъ котораго выражается въ лицѣ, глазахъ, въ звукѣ голоса и всякихъ движеніяхъ тѣла состояніе души при ея желаніи и нежеланіи чего-нибудь. Такъ, слыша часто въ разговорахъ одни и тѣ же слова, при одинаковой ихъ обстановкѣ, я мало-по-малу научился понимать ихъ значеніе, и посредствомъ этихъ словъ, какъ имѣющихъ опредѣленное значеніе, послушнымъ языкомъ сталъ выражать свою волю. И сими-то знаками я выражалъ уже свои мысли и мѣнялся ими съ тѣми, среди которыхъ жилъ; потомъ, далѣе, вступилъ въ бурное общество жизни человѣческой, все еще завися отъ власти родителей и воли старшихъ.

Глава 9.

Боже, Боже мой! какихъ бѣдствій и посмѣяній не испыталъ я тамъ, когда мнѣ, мальчику, поставляли единственнымъ правиломъ жизни слушаться наставленій, чтобы въ этомъ мірѣ сдѣлаться славнымъ, успѣть въ наукахъ и особенно отличиться въ искусствѣ краснорѣчія, служащемъ къ пріобрѣтенію мірскихъ почестей и богатствъ. Съ этою цѣлію и отдали меня въ школу для изученія наукъ, пользы которыхъ я, несчастный, не понималъ; а между тѣмъ, когда лѣнился за ученіемъ, меня сѣкли. Такъ это уже водится изстари, и многіе еще до насъ, жившіе такою жизнію, проложили эти скорбные пути, по которымъ и намъ досталось проходить, съ умноженіемъ труда и болѣзни у сыновъ Адамовыхъ. Встрѣтили, впрочемъ, мы людей, обращающихся къ Тебѣ, Господи, и научились отъ нихъ чувствовать и мыслить о Тебѣ, сколько могли, какъ о нѣкоемъ Великомъ Существѣ, именно, что Ты можешь, и не являясь чувствамъ нашимъ, выслушивать насъ и помогать намъ. И я, какъ мальчикъ еще, сталъ искать и просить у Тебя помощи, заступничества, убѣжища; призывая Тебя, я преодолѣвалъ всѣ трудности дѣтскаго языка моего; я просилъ, я молилъ Тебя, какъ ребенокъ, съ свойственнымъ ему чувствомъ умиленія, чтобы меня не сѣкли въ школѣ. И когда Ты не внималъ моимъ мольбамъ (что однакоже не вело меня къ безумію), старшіе и даже родители, которые конечно не желали мнѣ зла, смѣялись надо мною, когда меня наказывали, что меня въ тѣ минуты еще болѣе убивало и оставляло въ душѣ моей самое тяжелое и грустное чувство.

Господи! есть ли столь великія души, до того мужественныя, такою пламенною любовію къ Тебѣ привязанныя, есть ли, говорю, такіе великіе характеры, такія возвышенныя личности, которыя изъ совершенной преданности къ Тебѣ ни во что вмѣняли бы и козлы, и когти, и всякаго рода орудія мученій, презирая самыя мученія, о избавленіи отъ которыхъ со страхомъ умоляютъ Тебя повсюду, и съ равнодушіемъ относились къ тѣмъ, которые страшатся таковыхъ мукъ, подобно тому, какъ родители наши бываютъ равнодушны къ мученіямъ, которымъ подвергаются дѣти ихъ отъ учителей? И мы не менѣе боялись этихъ мученій и не менѣе молили Тебя объ избавленіи насъ отъ сего, а между тѣмъ грѣшили, не прилагая того старанія къ своимъ занятіямъ ни въ писаніи, ни въ чтеніи, ни въ размышленіи, какого требовали отъ насъ. У меня не было недостатка ни въ памяти, ни въ умѣ, которыми благоволилъ Ты, Господи, надѣлить меня щедро, по моему возрасту; но я любилъ игры, и былъ за то наказываемъ тѣми, которые сами то же дѣлали. Но забавы старшихъ называются дѣломъ, а дѣтскія игры, когда онѣ случаются, преслѣдуются ими; и бѣдныхъ дѣтей никто не жалѣетъ, будутъ ли они мальчики, или дѣвочки, или тѣ и другіе. Развѣ кто изъ здравомыслящихъ судей одобритъ, напримѣръ, хотя бы этотъ поступокъ надо мною, когда меня наказали за то, что я игралъ въ мячъ, будучи мальчикомъ, и эта игра помѣшала мнѣ скорѣе выучить урокъ, надъ которымъ съ отвращеніемъ я посмѣялся бы только, будучи въ совершенномъ возрастѣ; или тотъ же здравомыслящій судья развѣ не скажетъ, что тотъ самый, который наказывалъ меня, не менѣе, если не болѣе, былъ виноватъ, когда въ какомъ-нибудь ученомъ спорѣ, оставаясь побѣжденнымъ отъ своего соперника, болѣе мучился завистію и досадою, нежели я, оставаясь побѣжденнымъ отъ своего товарища въ искусствѣ играть въ мячъ.

Глава 10.

И однакоже я грѣшилъ, Господи Боже, Творецъ и Промыслитель всего въ мірѣ, но грѣшниковъ только Промыслитель. Господи Боже мой! грѣшилъ я, поступая вопреки правиламъ и повелѣніямъ родителей и учителей. Ибо впослѣдствіи я могъ получить пользу отъ всего того, чему они хотѣли выучить меня, съ какою бы цѣлію они меня ни учили. Но я, не избирая лучшаго, былъ непослушенъ и, увлекаясь играми, любилъ кичливыя побѣды въ состязаніяхъ, и раздражалъ въ себѣ слухъ вымышленными разсказами, и чѣмъ сильнѣе они возбуждали меня, тѣмъ съ большимъ любопытствомъ стремился я на зрѣлища и на игры старшихъ себя, такъ высоко цѣнимыя въ свѣтѣ, что отличающіеся на этихъ играхъ и зрѣлищахъ, въ сознаніи собственнаго достоинства, всѣ почти желаютъ того же и дѣтямъ своимъ; а между тѣмъ охотно дозволяютъ сѣчь дѣтей, если за нихъ отвлекаются они отъ той науки, которая впослѣдствіи дала бы имъ возможность блистать въ свѣтѣ. Виждь это, Господи, воззри на насъ милосердо, избавь насъ уже обратившихся къ Тебѣ и не призывающихъ Тебя; избавь и тѣхъ, которые еще не обратились къ Тебѣ и не призываютъ Тебя, да обратятся и призовутъ, и — избавишь ихъ.

Глава 11.

Слышалъ я, будучи еще отрокомъ, о жизни вѣчной, обѣщанной намъ, по человѣколюбію Господа Бога нашего, въ уничиженномъ состояніи снисшедшаго къ нашей гордынѣ, и еще отъ утробы матери моей, которая много надѣялась на Тебя, я знаменовался крестомъ Его и вкушалъ соль Его [1]. Ты видѣлъ, Господи, какъ я, будучи еще ребенкомъ, однажды вдругъ заболѣлъ затвердѣніемъ желудка, такъ что едва не умеръ было отъ воспаленія. Ты видѣлъ, Боже мой, ибо Ты и тогда былъ хранителемъ моимъ, съ какимъ расположеніемъ души, съ какою вѣрою просилъ я у благочестивой матери моей и у общей нашей матери — святой Церкви Твоей крещеніе во Христа Твоего, Бога и Господа моего. И смущенная мать моя, по плоти, еще сильнѣе желавшая, чистымъ сердцемъ, по вѣрѣ въ Тебя, родить меня для вѣчнаго спасенія, уже спѣшила съ заботливостію приготовить все, чтобы я омылся и освятился спасительнымъ таинствомъ, исповѣдуя Тебя, Господи Іисусе, во оставленіе грѣховъ; какъ вдругъ я выздоровѣлъ. Такимъ образомъ очищеніе мое было отложено, какъ будто нужно было, чтобы я еще сквернился въ жизни; такъ какъ очевидно, что виновность въ оскверненіи грѣхами была бы больше и опаснѣе послѣ купели крещенія. Итакъ, я уже вѣровалъ, какъ и мать моя, и весь домъ нашъ, кромѣ одного отца, который однако не превозмогъ во мнѣ силы матерней любви и не могъ помѣшать мнѣ увѣровать во Христа, въ котораго онъ еще не вѣровалъ. И мать моя заботилась о томъ, чтобы Ты, Боже мой, былъ мнѣ Отцемъ болѣе, нежели онъ, въ чемъ Ты и помогъ ей превозмочь мужа, которому, впрочемъ, она усердно служила, потому что и въ этомъ она повиновалась Твоему велѣнію.

Желалъ бы знать, Боже мой, молю Тебя, если только Тебѣ угодно это, съ какою цѣлію отсрочено было мое крещеніе — ко благу ли моему мнѣ какъ бы послаблены были узы грѣха, или не послаблены? Еще и теперь часто отъ многихъ слышится: оставь его, пусть дѣлаетъ, что хочетъ, онъ еще не крещенъ; однакоже относительно здоровья тѣла мы не говоримъ: оставь его, пусть покрывается язвами, онъ еще не выздоровѣлъ. Не лучше ли было бы, если бы я скорѣе исцѣлился, благодаря заботливости приближенныхъ ко мнѣ и моей собственной, чтобы воспріятое спасеніе души моей, Тобою дарованное, безопасно было подъ покровомъ Твоимъ? Да, лучше! Но мать моя предвидѣла, сколько и какія волны искушеній грозили мнѣ, по выходѣ изъ дѣтства; и она лучше хотѣла, чтобы эти волны наводнили землю, еще грубую, и въ ней же сокрушились, а не тотъ образъ, въ который эта персть должна была затѣмъ облечься и который я долженъ былъ потомъ воспріять.

Глава 12.

Не взирая однакоже на то, я въ дѣтствѣ своемъ, за которое не столько боялся, сколько за юношескій возрастъ, не любилъ учиться и досадовалъ, когда меня принуждали къ тому; при всемъ томъ меня все-таки заставляли учиться, и благо для меня это было, но я не хорошо поступалъ, учась только по принужденію. И всякій, кто дѣлаетъ что-либо неохотно, по одному принужденію, не хорошо дѣлаетъ, хотя бы то, что онъ дѣлаетъ, и доброе дѣло было. Да и тѣ, которые дѣлали мнѣ насиліе, не хорошо поступали; но благо въ этомъ для меня зависѣло отъ Тебя, Боже мой. Ибо они, заставляя меня учиться, ничего не имѣли въ виду, кромѣ удовдетворенія ненасытимымъ желаніямъ богатства и славы. Ты же, у Кого и волосы на головѣ нашей всѣ сочтены (Матѳ. 10, 30), погрѣшности и заблужденія понуждавшихъ меня учиться обращалъ въ мою пользу, а мое отвращеніе отъ ученія, непокорность и ослушаніе учителямъ вмѣнялъ мнѣ же въ наказаніе, котораго я заслуживалъ тѣмъ, что не хотѣлъ учиться, и своимъ ослушаніемъ, — такой маленькій мальчикъ и такой грѣшникъ! Такимъ образомъ изъ того, что другіе дѣлали въ отношеніи ко мнѣ нехорошаго, Ты извлекалъ для меня пользу; а за то, въ чемъ я самъ грѣшилъ, дѣлалъ праведное мнѣ же возмездіе. Ибо Ты заповѣдалъ и постановилъ правиломъ, и такъ оно бываетъ, чтобы всякій безпорядокъ въ жизни носилъ въ себѣ соотвѣтственное наказаніе.

Глава 13.

Но отъ чего ненавидѣлъ я греческій языкъ, которому меня учили съ малолѣтства, я и до сихъ поръ не могу себѣ объяснить надлежащимъ образомъ. Я весьма любилъ латинскій языкъ, но не то въ немъ, чему учатъ первые учители, а то, чему учатъ такъ называемые грамотеи (grammatici). Ибо и эти первые (латинскіе) начатки ученія, когда учатъ насъ читать и писать и считать, были для меня не менѣе тягостны и сопровождались наказаніями, подобно всякой греческой грамотности. Отъ чего же и это, какъ не отъ грѣха и суетности жизни, потому что я былъ плоть, былъ вѣтеръ, который блуждаетъ и не возвращается? Но это первоначальное ученіе, какъ болѣе близкое, болѣе вѣрное и опредѣленное, которое и подавало мнѣ всегдашнюю пищу, такъ что я всегда имѣю возможность съ охотою и прочитать, что нахожу въ письменности, и самъ написать, что захочу, конечно, лучше тѣхъ наукъ, по которымъ заставляли меня, обременяя память, заучить странствованія или похожденія (errores) какого-нибудь Энея, оставляя въ забвеніи собственныя заблужденія (errores) мои, и оплакивать смерть Дидоны, убившей себя изъ любви, между тѣмъ какъ я, несчастнѣйшій, убивая себя подобными занятіями, самъ умиралъ и, не чувствуя того, удалялся отъ Тебя, Боже, жизнь моя.

И что можетъ быть жалостнѣе несчастнаго, самого себя не жалѣющаго, плачущаго надъ смертію Дидоны, умершей отъ любви къ Энею, а не оплакивающаго своей смерти, проистекающей отъ недостатка любви къ Тебѣ, Боже, свѣту сердца моего, духовной пищѣ души моей, животворной силѣ ума моего и внутренней тайнѣ помышленія моего? Между тѣмъ, я не любилъ Тебя и нечествовалъ вдали отъ Тебя, и когда я нечествовалъ, то отвсюду одобрительные отзывы слышались: браво! браво! Ибо пріятельская дружба міра сего есть нечестіе въ удаленіи отъ Тебя; и эти возгласы: браво! браво! произносятся съ тѣмъ, чтобы ими однихъ одобрить, а другихъ укорить. И я не плакалъ объ этомъ, а плакалъ о Дидонѣ умершей и въ могилу сошедшей отъ меча, самъ подвергаясь неизвѣстной, сокрытой отъ меня Тобою, будущности, оставивъ Тебя, и, какъ земля, въ землю обращаясь; и если бы мнѣ воспретили это чтеніе, то я печалился бы, не прочитавъ того, о чемъ плакалъ. А между тѣмъ, такое безуміе считается наукою почетнѣе и плодотворнѣе той, по которой я выучился читать и писать.

Но теперь, Боже мой, истина Твоя да воззоветъ къ душѣ моей и скажетъ мнѣ: не такъ, не такъ; первое изъ вышесказанныхъ ученіе всеконечно лучше. Ибо нынѣ же я скорѣе готовъ забыть странствованія Энея и все подобное тому, нежели забыть — читать и писать. Правда, на дверяхъ школъ грамотеевъ висятъ занавѣски, но онѣ служатъ не столько почетнымъ символомъ таинственности, сколько покровомъ заблужденія. Пусть не возстаютъ противъ меня учители, которыхъ я уже не боюсь, когда я исповѣдуюсь Тебѣ, Боже мой, во всемъ, что сознаетъ душа моя, и успокоиваюсь въ обличеніи злыхъ путей моихъ, чтобы возлюбить благіе пути Твои. Пусть не возстаютъ противъ меня продавцы и покупатели грамматикъ, они не устоятъ противъ истины; ибо если я предложу имъ вопросъ, правда ли то, что поэтъ разсказываетъ о прибытіи когда-то Энея въ Карѳагенъ, то малоученые отвѣтятъ, что они не знаютъ, а многоученые даже отвергнутъ справедливость этого. Но если спрошу, какими буквами пишется имя Энея, то на это всѣ учившіеся грамотѣ, въ одинъ голосъ, какъ сущую правду, отвѣтятъ мнѣ: пишется такъ и по тѣмъ правиламъ, какъ согласились и постановили между собою люди въ изображеніи этихъ знаковъ. Притомъ, если бы я спросилъ, что для каждаго изъ насъ, что въ этой жизни было бы болѣе выгодно — забыть ли читать и писать, или забыть эти поэтическіе вымыслы, то кто затруднился бы въ отвѣтѣ на это, если только, не потерявъ памяти, сознаетъ себя совершенно? Итакъ, я грѣшилъ въ дѣтскомъ возрастѣ, когда этимъ пустымъ занятіямъ давалъ предпочтеніе въ любви своей предъ тѣми предметами, которые полезнѣе, — вѣрнѣе, послѣдніе ненавидѣлъ, а первые любилъ. Самое даже повтореніе хоть бы этихъ словъ: одинъ да одинъ — два, два и два четыре, эта постоянная пѣсня нестерпима была для меня; а какой-нибудъ деревянный конь, наполненный вооруженными воинами, осада и пожаръ Трои, самая тѣнь Креузы, — эти зрѣлища суетности служили для меня пріятнѣйшимъ наслажденіемъ.

Глава 14.

Но отъ чего же ненавидѣлъ я самую грамотность греческую, подобныя дѣла воспѣвающую? Ибо Гомеръ, весьма искусенъ въ составленіи такихъ разсказовъ, и, не смотря на пустоту ихъ, весьма пріятенъ; а при всемъ томъ онъ мнѣ въ дѣтствѣ моемъ не нравился. Думаю, что и для греческихъ отроковъ — то же самое Виргилій, когда ихъ заставляютъ изучать его такъ же, какъ меня заставляли изучать Гомера. Очевидно, что трудность, именно, одна трудность въ изученіи чужестраннаго языка, какъ желчію, отравляла для меня всю пріятность греческую въ баснословныхъ разсказахъ. Я не понималъ тамъ ни одного слова, а меня заставляли знать то суровыми угрозами, то наказаніями. Было же время, когда я въ младенчествѣ также ничего не зналъ и латинскихъ словъ; однако же чрезъ наблюденія и замѣчанія выучился имъ и сталъ понимать безъ всякаго страха и мученія, среди ласкъ кормилицъ моихъ, шутокъ забавлявшихъ меня и удовольствій игравшихъ со мною, выучился тому, безъ всякихъ карательныхъ побужденій, будучи побуждаемъ къ тому собственнымъ сердцемъ. Мнѣ нужно было выражать свои чувства, а это было невозможно безъ заучиванія кое-какихъ словъ, но не отъ учителей, а изъ живыхъ разговоровъ, посредствомъ которыхъ и я передавалъ другимъ то, что чувствовалъ. А изъ этого само собою открывается, что для пріобрѣтенія и усвоенія такихъ познаній гораздо дѣйствительнѣе свободная любознательность, нежели боязливая и запуганная принужденность. Но и этой свободы порывы сдерживаются строгою необходимостью по законамъ Твоимъ, Боже, Твоимъ законамъ, сильнымъ и мощнымъ, которые, начиная отъ розги учителей до мученическихъ пытокъ, всюду примѣшиваютъ спасительную горечь, возвращающую насъ къ Тебѣ отъ пагубныхъ удовольствій, удалявшихъ насъ отъ Тебя.

Глава 15.

Услыши, Боже, молитву мою, да не изнеможетъ душа моя подъ пѣстунствомъ Твоимъ; и я не престану исповѣдывать предъ Тобою и славить неизреченное Твое ко мнѣ милосердіе, которое явилъ Ты мнѣ, изведши меня отъ всѣхъ пребеззаконныхъ путей моихъ; превыше всѣхъ тѣхъ обольщеній, которыми я увлекся; и я возлюблю Тебя всѣмъ существомъ моимъ и предамся Тебѣ всецѣло, и Ты избавишь меня отъ всякаго искушенія навсегда. Ибо Ты, Господи, Ты — Царь мой и Богъ мой, Тебѣ и должно служить все, чему только выучился я полезному въ дѣтствѣ своемъ, — Тебѣ должно служить все, что и говорю, и пишу, и читаю, и считаю, такъ какъ Ты, когда я занимался чѣмъ-нибудь суетнымъ, вразумлялъ меня и прощалъ мнѣ мое грѣшное удовольствіе при этихъ суетныхъ занятіяхъ. Много и полезнаго вынесъ я изъ отроческаго ученія, а много и такого, что относится уже къ предметамъ превыше суетнымъ: въ этомъ и состоитъ безопаспость пути для отроковъ.

Глава 16.

Но, увы! кто устоитъ предъ силою нравовъ и обычаевъ человѣческихъ? Она, вѣчно властвуя, постоянно увлекаетъ дѣтей Эвы въ море великое и страшное, гдѣ едва спасаются и на корабляхъ. Не этою ли силою и я увлеченный читалъ о Юпитерѣ и громовержцѣ, и прелюбодѣѣ? И какъ то и другое несовмѣстимо, то придумано оно, конечно, для того, чтобы дѣйствительному любодѣянію имѣть опору для подражанія, прикрываясь мнимымъ авторитетомъ громовержца. И чей трезвенный слухъ изъ призванныхъ учителей не оскорбится, слушая человѣка, своего собрата, когда онъ во всеуслышаніе говоритъ: «все это выдумалъ Гомеръ, и свойства человѣческія приписалъ богамъ; но я лучше хотѣлъ бы, чтобы свойства божескія были приписываемы намъ» [2]. Но вѣрнѣе можно сказать, что это выдумалъ скорѣе онъ самъ, приписывая въ то же время людямъ порочнымъ свойства божественныя, чтобы пороки не считались пороками, и чтобы всякій, кто ни дѣлалъ бы ихъ, казался подражающимъ не людямъ грѣшнымъ, но богамъ небожителямъ.

А между тѣмъ въ тебя, адскій водоворотъ, стремятся сыны человѣческіе и платятъ еще за твою науку; при томъ смотрятъ на это, какъ на великое дѣло, такъ что все это совершается публично, въ открытыхъ мѣстахъ, подъ покровительствомъ законовъ, обезпечивающихъ учителей наградами и постояннымъ содержаніемъ. Указывая на все это, съ гордостію говорятъ: здѣсь изучается искусство слова, здѣсь пріобрѣтается краснорѣчіе, столь необходимое для убѣжденія и взаимнаго объясненія. Да, дѣйствительно! мы не понимали бы этихъ словъ: золотой дождь, нѣдра, высота сводовъ небесныхъ и тому подобныя выраженія, какія начертаны тамъ, если бы Теренцій не вывелъ на сцену порочнаго юношу, который, разсматривая какую-то написанную на стѣнѣ картину (изображавшую, какъ Юпитеръ нисшелъ въ нѣдра Данаи какимъ-то золотымъ дождемъ, какъ онъ чрезъ это соблазнилъ ее), — представлялъ при этомъ себѣ въ Юпитерѣ примѣръ разврата. И смотри же, какъ этотъ юноша разжигаетъ въ себѣ похоть, какъ бы по указанію самого бога. «И какого бога?» замѣчаетъ Теренцій. «Бога, потрясающаго громами своды небесные. И мнѣ ли, человѣку пресмыкающемуся на землѣ, не дѣлать того же? Да я это сдѣлалъ, и сдѣлалъ это тѣмъ охотнѣе» [3]. Конечно, слова эти, по причинѣ своего порочнаго содержанія, не разъясняются, но они внушаютъ смѣлость къ совершенію пороковъ. Я не обвиняю слова, какъ сосуды избранные и честные, но обвиняю грѣховный напитокъ, которымъ напаяютъ насъ изъ нихъ безумные учители; и если бы мы не стали пить этого напитка, то они стали бы наказывать насъ, не слушая никакого здраваго оправданія. А между тѣмъ, Боже мой (предъ взоромъ Твоимъ мнѣ можно смѣло воспоминать объ этомъ), я несчастный охотно, даже съ удовольствіемъ изучалъ все это, и за то называли меня мальчикомъ, подающимъ добрыя надежды.

Глава 17.

Дозволь мнѣ, Боже мой, сказать нѣчто и объ умѣ моемъ, Твоемъ дарѣ, на какія тратилъ я его нелѣпости. Мнѣ часто давали дѣло, довольно тревожное для души моей, заставляя меня то обѣщаніемъ наградъ, то угрозою наказаній произносить слова Юноны, какъ она гнѣвалась и скорбѣла, когда не могла отвратить отъ Италіи вождя Тевкровъ (Троянцевъ). Я никогда не слыхалъ, чтобы Юнона говорила что-нибудь подобное, но мы должны были идти по слѣдамъ поэтическихъ вымысловъ и разсказывать свободною рѣчью то, что поэтъ говорилъ стихами. И чѣмъ кто сообразнѣе съ положеніемъ представляемаго лица выражалъ въ себѣ страсти гнѣва и скорби, словами точь въ точь передающими мысли, тѣмъ болѣе заслуживалъ онъ одобренія и похвалъ. Что мнѣ изъ этого, о истинная жизнь моя, Боже мой, что мнѣ рукоплескали, когда я декламировалъ, и восхваляли меня предъ многими сверстниками и товарищами? Не все ли это дымъ и вѣтеръ? Неужели ничего не было иного, въ чемъ бы можно было мнѣ упражнять свой умъ и языкъ? Хвалы Твои, Господи, хвалы Твои, посредствомъ упражненія въ божественномъ Писаніи Твоемъ, могли бы составить наилучшую побѣду и торжество для души моей и я не сдѣлался бы чрезъ суетныя занятія нелѣпостями постыдною добычею властей воздушныхъ, коимъ, какъ духамъ падшимъ, приносятся жертвы не однимъ способомъ, а многоразлично.

Глава 18.

Что же удивительнаго, если я по увлеченію вдавался въ такую суету и удалился отъ Тебя, Боже мой, когда мнѣ представляли въ примѣръ такихъ людей, которыхъ порицали и осмѣивали въ то время, какъ они о дѣлахъ своихъ и не дурныхъ выражались съ примѣсью барбаризмовъ и солецизмовъ, а напротивъ того хвалили и превозносили ихъ, когда о собственныхъ порокахъ разсказывали изящно и увлекательно, чистою и правильною рѣчью, — и представляли ихъ конечно для того, чтобы въ первомъ случаѣ не подражать, а во второмъ подражать имъ. Ты видишь это, Господи, и хранишь молчаніе, долготерпѣливый, и многомилостивый, и истинный. Неужели и всегда будешь хранить такое молчаніе? И нынѣ Ты изводишь изъ сей ужаснѣйшей бездны душу, ищущую Тебя и жаждущую утѣшенія Твоего, душу, взывающую къ Тебѣ: внемли, Господи, гласу моему; Тебя призываю, помилуй меня, и услыши меня; сердце мое говоритъ предъ Тобою Твое слово: «Ищите лица Моего»; и я ищу лица Твоего, Господи (Псал. 26, 7-8; Зах. 13, 9). Ибо отъ лица Твоего удаляются тѣ, которые пребываютъ во тьмѣ грѣховной, и удаленіе отъ Тебя, равно какъ и возвращеніе къ Тебѣ, измѣряется не разстояніемъ мѣстъ и не числомъ шаговъ. Такъ развѣ (упоминаемому въ притчѣ) сыну Твоему младшему нужны были кони и колесницы или корабли, развѣ улеталъ онъ на крыльяхъ вѣтра, или самъ своими ногами совершалъ путешествіе, чтобы на далекой сторонѣ, живя распутно, расточить часть свою, которую Ты далъ ему, когда онъ удалялся, оставляя Тебя? Милъ Ты былъ ему, когда выдѣлялъ ему часть его; но стократъ милѣе сталъ Ты для него, когда онъ возвратился къ Тебѣ въ нуждѣ (Лук. 15, 12-32). Поэтому, удаленіе отъ лица Твоего состоитъ именно въ похоти страстей, или, что то же, во тьмѣ грѣховной.

Виждь, Господи Боже! виждь и потерпи, что видишь, какъ тщательно сыны человѣческіе соблюдаютъ законы буквъ и слоговъ, передаваемые имъ преемственно отъ своихъ учителей, а принятые отъ Тебя разъ навсегда неизмѣнные законы вѣчнаго спасенія оставляютъ безъ вниманія. Если бы кто изъ преподающихъ общепринятыя правила звуковъ произнесъ, вопреки грамматикѣ, безъ придыханія перваго слога слово: omo вмѣсто homo, то онъ подвергся бы за это большимъ преслѣдованіямъ, чѣмъ въ томъ случаѣ, когда бы онъ, вопреки Твоимъ заповѣдямъ, возненавидѣлъ самого человѣка, будучи человѣкомъ. Какъ будто каждому человѣку ненавистнѣе его противникъ, чѣмъ самая ненависть, и какъ будто онъ этою ненавистію больше вредитъ своему противнику, преслѣдуя его, чѣмъ самому себѣ, питая въ сердцѣ своемъ эту ненависть! И дѣйствительно, законы слова не глубже законовъ совѣсти напечатлѣны у насъ: не дѣлать другимъ того, чего себѣ не желаемъ. О, какъ Ты неизслѣдимъ въ Своихъ непостижимыхъ судьбахъ, Боже единый, великій, по непреложному закону Своему, помрачающій карательными ослѣпленіями противузаконныя пожеланія наши! Когда человѣкъ ищетъ славы въ краснорѣчіи, то, предстоя предъ судьею, окруженный множествомъ народа, преслѣдуя неумолимою ненавистію своего соперника, онъ со всею осторожностію бережется, чтобы не сдѣлать какой нибудь погрѣшности въ языкѣ [4], а не старается предохранить себя и не страшится, въ сумасбродствѣ и неистовствѣ, убить собрата своего среди собратовъ.

Глава 19.

И я, бѣдный мальчикъ, стоялъ уже надъ самой пропастью подобной нравственности, и школа дѣтскаго воспитанія моего была такова, что я боялся допускать въ рѣчи барбаризмъ, а не боялся, погрѣшая противъ правильности и чистоты рѣчи, завидовать говорившимъ правильно и хорошо. Говорю это и исповѣдуюсь Тебѣ, Боже мой, въ томъ, за что меня хвалили тѣ, угодить которымъ было тогда моею единственною честью. Ибо я не видѣлъ той бездны нечестія, въ которую низринутъ былъ вдали отъ Тебя. Было ли что хуже меня въ этомъ отношеніи (чѣмъ даже возбуждалъ я зависть къ себѣ), когда изъ привязанности къ разнымъ играмъ и увеселительнымъ забавамъ, изъ пристрастія къ театрамъ и зрѣлищамъ, съ томительнымъ желаніемъ подражать имъ, я нерѣдко обманывалъ и надзирателя своего, и учителей, и самихъ родителей, употребляя на то всякую ложь? Я даже воровалъ изъ родительской кладовой или со стола, то для удовлетворенія склонности къ лакомству, то для того, чтобы подѣлиться съ другими дѣтьми, которыя за то допускали меня къ своимъ играмъ, раздѣляя ихъ со мною. И въ этихъ играхъ, побуждаемый суетнымъ желаніемъ первенства, я часто пускался на хитрости и даже обманъ для одержанія побѣдъ. А между тѣмъ въ другихъ ничего я такъ не ненавидѣлъ, ничего такъ не преслѣдовалъ, какъ подобные поступки; если же самъ въ нихъ попадался, то всегда больше упорствовалъ, нежели уступалъ. И это ли невинность дѣтская? Нѣтъ Господи, нѣтъ; молю Тебя, Боже мой! Ибо все то, что выносится у насъ въ дѣтствѣ изъ-подъ опеки надзирателей и учителей, переходитъ потомъ къ правителямъ и царямъ, и отъ орѣховъ, мячиковъ, и воробьевъ переносится къ золоту, помѣстьямъ, рабамъ; то есть, всѣ пороки дѣтства переходятъ на послѣдующіе затѣмъ возрасты — въ соотвѣтствующемъ измѣненіи, точно такъ же, какъ и дѣтскія розги замѣняются впослѣдствіи болѣе суровыми наказаніями. Итакъ, Царю нашъ, Ты только выраженіе смиренія одобрилъ въ возрастѣ, когда сказалъ: таковыхъ есть царство небесное (Матѳ. 19, 14).

Глава 20.

При всемъ томъ, приношу Тебѣ, Господи, благодареніе Тебѣ, всевышнему и всеблагому Творцу и Правителю вселенной, Тебѣ, Богу нашему, хотя бы Тебѣ благоугодно было, чтобы мое существованіе продолжилось не далѣе дѣтства. Ибо я и тогда существовалъ, жилъ и сознавалъ свое бытіе, заботясь о своемъ самосохраненіи, какъ образѣ таинственнѣйшей Единицы, отъ которой я произошелъ; охранялъ по внутреннему влеченію цѣлость чувствъ моихъ и въ самыхъ малыхъ вещахъ и въ размышленіи о нихъ услаждался истиною. Я не хотѣлъ обманываться, или подвергаться обманамъ, память у меня была хороша, въ рѣчи своей я старался соблюдать изящество, въ дружбѣ находилъ удовольствіе, избѣгалъ унынія, не терпѣлъ отчужденія и невѣжества. Чему не надивиться и чему не нахвалиться въ такомъ одушевленномъ и оживотворенномъ существѣ? Но все это — дары Бога моего; ничего я не далъ самъ себѣ; все это — добро, и все это — я. Итакъ благъ Тотъ, Кто создалъ меня, Самъ Онъ — благо мое, и я въ восторгѣ предъ Нимъ отъ этихъ благъ, которыми иользовался, бывши еще мальчикомъ. Тѣмъ только грѣшилъ я, что не въ Немъ Самомъ, а въ себѣ и въ другихъ тваряхъ Его искалъ удовольствій, всего высокаго и изящнаго, всякой правды и истины; и такимъ образомъ впадалъ въ томленіе и крушеніе, въ смятеніе и замѣшательство, въ ошибки и заблужденіе. Благодарю Тебя, сладосте моя, и слава моя, и упованіе мое, Боже мой; еще и еще благодарю Тебя за дары Твои, только сохрани ихъ мнѣ. И такимъ образомъ соблюдешь Ты меня; и дары, которые Ты мнѣ даровалъ, умножатся и усовершатся во мнѣ, и самъ я пребуду съ Тобою, ибо и все бытіе мое — отъ Тебя.

Примѣчанія:
[1] Древній обычай, по которому оглашеннымъ, въ день Пасхи, давалась священная соль (1 Карѳаг. соб. прав.).
[2] Цицеронъ въ Тускл. I.
[3] Въ комедіи «Евнухъ», дѣйст. III, явлен. 5.
[4] Здѣсь текстъ и игра словъ подлинника неудобопередаваемы въ переводѣ: cavet, ne per linguae errorem dicat: inter hominibus; et ne per mentis forurem hominem auferat ex hominibus, non cavet: гдѣ inter hominibus сказано нарочито противъ правилъ грамматики, вмѣсто inter homines, и гдѣ выражена игра въ самыхъ словахъ: inter hominibus и hominem auferat ex hominibus, послѣ предварительнаго повторенія слова homo въ разныхъ видахъ.

Источникъ: Творенія блаженнаго Августина, Епископа Иппонійскаго. Часть 1: Исповѣдь (Confessiones): въ тринадцати книгахъ. (Съ біографическимъ очеркомъ.) — Изданіе 3-е. — Кіевъ: Типографія Акц. О-ва «Петръ Барскій въ Кіевѣ», 1914. — С. 1-27. [2-я паг.] (Библіотека твореній св. отцевъ и учителей Церкви западныхъ, издаваемая при Кіевской Духовной Академіи, Кн. 7.)

Къ оглавленію раздѣла / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0