Святоотеческое наследие
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Святоотеческое наслѣдiе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Святые по вѣкамъ

Изслѣдованiя
-
I-III вѣкъ
-
IV вѣкъ
-
V вѣкъ
-
VI-X вѣкъ
-
XI-XV вѣкъ
-
Послѣ XV вѣка
-
Acta martyrum

Святые по алфавиту

Указатель
-
Свт. Іоаннъ Златоустъ
А | В | Г | Д | Е
-
З | И | І | К | Л
-
М | Н | О | П | Р
-
С | Т | Ф | Х | Э
-
Ю | Ѳ
Сборники

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - суббота, 23 сентября 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 21.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

V ВѢКЪ

Блаж. Августинъ Иппонійскій († 430 г.)

Блаж. Августин ИппонийскийРодомъ изъ г. Тагаста (въ Африкѣ), воспитанъ благочестивою матерію Моникою. Окончивши въ Карѳагенѣ образованіе, блаж. Августинъ преподавалъ риторику, сначала на родинѣ, а потомъ въ Медіоланѣ. Здѣсь, подъ руководствомъ св. Амвросія, онъ изучалъ св. Писаніе и пораженный высотою сего ученія, крестился, раздалъ все имѣніе бѣднымъ и принялъ иночество. Въ 391 г., Валеріемъ, еп. Иппонскимъ, блаж. Августинъ былъ посвященъ въ пресвитера, въ 395 г. въ епископа-викарія, по смерти же Валерія занялъ его мѣсто. Епископствовалъ 35 лѣтъ, ведя борьбу противъ донатистовъ, манихеевъ и пелагіанъ. Скончался въ 430 г., 70-ти лѣтъ отъ роду. Изъ сочиненій блаж. Августина замѣчательны: «Исповѣдь», 17-ть книгъ противъ пелагіанъ, «О градѣ Божіемъ» и «Христіанская наука». (Прот. Алексій Мальцевъ. «Мѣсяцесловъ Православной Каѳолической Восточной Церкви».)

Творенія

Блаж. Августинъ Иппонійскій († 430 г.)
Исповѣдь (Confessiones).

Книга третья.

Воспоминаніе о семнадцатомъ, осьмнадцатомъ и девятнадцатомъ годахъ того же возраста (юношескаго), проведенныхъ въ Карѳагенѣ, гдѣ, доканчивая свое образованіе, Августинъ увлекся въ дѣла любострастія и впалъ въ ересъ манихеевъ. — Ясный взглядъ Августина на погрѣшности и нелѣпости манихеевъ. — Материнскія о немъ слезы и свыше послѣдовавшій отвѣтъ о его обращеніи.

Глава 1.

Я прибылъ въ Карѳагенъ; и стали обуревать меня пагубныя страсти преступной любви. Еще не предавался я этой любви, но она уже гнѣздилась во мнѣ, и я не любилъ открытыхъ къ тому путей. Я искалъ предметовъ любви, потому что любилъ любить; прямой и законный путь любви былъ мнѣ противенъ. У меня былъ внутренній гладъ пищи духовной, — Тебя Самого, Боже мой; но я томился не тѣмъ гладомъ, алкалъ не этой пищи нетлѣнной: не оттого, чтобы не имѣлъ въ ней нужды, — но по причинѣ своей крайней пагубной суетности. Больна была душа моя, и, покрытая струпами, она жалкимъ образомъ устремилась къ внѣшнему міру въ надеждѣ утолить жгучую боль при соприкосновеніи съ чувственными предметами. Но если бы эти предметы не имѣли души, они могли бы быть любимы. Любить и быть любимому — было для меня пріятно, особенно если къ этому присоединялось и чувственное наслажденіе. Животворное чувство любви я осквернялъ нечистотами похоти, къ ясному блеску любви я примѣшивалъ адскій огонь сладострастія, и не смотря на такое безчестіе и позоръ, я гордился и восхищался этимъ, въ ослѣпленіи суетности представляя себя человѣкомъ изящнымъ и свѣтскимъ. Словомъ, я пустился стремглавъ въ любовныя похожденія, которыхъ такъ жаждалъ, и совершенно былъ плѣненъ ими. Милосердный Боже мой! Какою горькою и вмѣстѣ спасительною желчью растворялъ Ты для меня эти пагубныя удовольствія мои. Чего я не испыталъ? Я испыталъ и любовь, и взаимность, и прелесть наслажденія, и радостное скрѣмленіе гибельной связи, а вслѣдъ затѣмъ и подозрѣніе, и страхъ, и гнѣвъ, и ссору, и жгучія розги ревности...

Глава 2.

Меня увлекали еще театральныя зрѣлища, полныя картинами изъ моей бѣдственной жизни и горючими матеріалами, разжигавшими пламень страстей моихъ; и — театръ сдѣлался любимымъ мѣстомъ моихъ удовольствій, а обольщеніе — мнимою потребностію души и сердца. Чтó это значитъ, что человѣкъ любитъ сочувствовать представляемымъ на театрѣ печальнымъ и трагическимъ событіямъ, тогда какъ самъ не желалъ бы терпѣть ихъ? И при всемъ томъ зритель выражаетъ свое участіе въ этой скорби, и самая скорбь доставляетъ ему удовольствіе. Не жалкое ли это сумасбродство? Конечно, всего болѣе трогается чужими скорбями тотъ, кто самъ испытывалъ подобныя скорби; и тогда какъ собственныя дѣйствія обыкновенно называются страданіемъ, сочувствіе къ чужимъ бѣдствіямъ называется состраданіемъ. Но, скажите, пожалуйста, какое же можетъ быть состраданіе по отношенію къ дѣйствіямъ вымышленнымъ — сценическимъ? Зритель нисколько не вызывается здѣсь на помощь, а только на сочувствіе, и тѣмъ лучше для актера, чѣмъ болѣе возбуждаетъ онъ соболѣзнованія въ зрителѣ; если при представленіи несчастій или неудачъ давно минувшихъ или вымышленныхъ зритель не чувствуетъ соболѣзнованія, то уходитъ изъ театра съ ропотомъ и неудовольствіемъ; если же зритель тронутъ, то со вниманіемъ и радостію проливаетъ слезы.

Стало быть, мы любимъ и скорби и слезы? Правда, всякій человѣкъ скорѣе желаетъ радоваться, нежели плакать. Но если никому не хочется страдать, то, быть можетъ, желательно бываетъ по крайней мѣрѣ сострадать? и такъ какъ состраданіе не обходится безъ скорби, то по этой-то самой причинѣ любимъ мы и скорби; отсюда-то и проистекаетъ жизненное начало дружества. Но къ чему ведетъ, къ чему клонится такое состраданіе? Неужели оно должно исчезнуть въ этомъ кипучемъ потокѣ бурныхъ страстей, куда низвергается самопроизвольно, уклоняясь и отвращаясь отъ свѣта небеснаго? Неужели же отвергнуть состраданіе? Вовсе нѣтъ. Мы можемъ и должны иногда любить скорби. Но берегись сочувствовать худому, душа моя, находящаяся подъ покровомъ Бога своего, Бога отцевъ нашихъ, и препѣтаго и превозносимаго во вѣки (Дан. 3, 52-56), берегись сочувствовать худому. Я и теперь сострадаю, но не такъ, какъ тогда. Тогда я въ театрахъ сочувствовалъ восторгамъ влюбленныхъ, когда они утопали въ позорныхъ наслажденіяхъ; а когда они разлучались или теряли другъ друга, то изъ состраданія къ нимъ самъ печалился и сокрушался; и въ томъ и въ другомъ случаѣ я находилъ удовольствіе, хотя это была одна мечта и выдумка театральная. Нынѣ же я болѣе сострадаю и соболѣзную о томъ, кто полагаетъ свое наслажденіе въ порочной жизни, нежели о томъ, кто терпитъ какъ-бы удары отъ лишенія пагубныхъ удовольствій и отъ потери мнимаго и жалкаго счастія. Такое состраданіе, конечно, истиннѣе и справедливѣе; но оно не доставляетъ удовольствій, подобно состраданію, испытываемому на театральныхъ зрѣлищахъ. Хотя человѣкъ, сострадающій несчастію ближняго, конечно, заслуживаетъ похвалы за свое любвеобиліе; но по глубинѣ души, по чувству истиннаго милосердія, онъ, безъ сомнѣнія, желалъ бы, чтобы вовсе не было предметовъ для его состраданія. Если бы существозала злобная благость (что немыслимо); то въ такомъ только случаѣ и можно бы представить себѣ, что существо истинно-сострадательное можетъ желать несчастныхъ существъ, какъ предметовъ для своего состраданія. Итакъ, есть скорбь достойная похвалы, но нѣтъ скорби достойной любви. Только Ты, Господи Боже, любишь души наши и сострадаешь имъ несравненно чище, выше, святѣе, чѣмъ мы, потому что Тебя не тревожитъ никакая скорбь, никакая нечаль. Но кто можетъ возвыситься до этого?

А я, несчастный, любилъ тогда печалиться и скорбѣть, искать предметовъ, возбуждавшихъ таковыя чувства, и при видѣ чужихъ бѣдствій, вымышленныхъ и фальшивыхъ, мнѣ всего болѣе нравились тѣ дѣйствія актеровъ, которыя извлекали у меня слезы. И что удивительнаго, если я — несчастная, заблудшая овца, отбившаяся отъ стада Твоего и уклонившаяся отъ Твоего надзора, бросался куда ни попало. При этомъ-то постигали меня тѣ любовныя печали, которыя, впрочемъ, не глубоко потрясали меня, потому что я не желалъ испытывать на дѣлѣ такихъ приключеній, на какія любилъ засматриваться въ театрѣ; театральныя представленія только поверхностно, такъ сказать, чесали мой слухъ и мое воображеніе, а затѣмъ, какъ и послѣ царапанія ногтями, само собою слѣдовало воспаленіе опухолей, гніеніе и страганое разложеніе. И чтó это за жизнь моя была, Боже мой?

Глава 3.

Но неизмѣнное милосердіе Твое не отступало отъ меня. Великимъ беззаконіямъ предавался я, святотатственнымъ любопытствомъ оскверняя святыню Твою; оставляя Тебя, я увлекался діавольскимъ навожденіемъ къ служенію нечистымъ силамъ, принося имъ и нечистыя жертвы отъ злыхъ дѣлъ своихъ; но Ты все-таки вразумлялъ меня Своими наказаніями! Я дерзалъ, даже во время торжественныхъ празднествъ въ стѣнахъ храма Твоего, осквернять себя нечистыми помыслами о плотскихъ вожделѣніяхъ и заниматься такими дѣлами, которыя убиваютъ и тѣло и душу, коихъ плоды — смерть: и за то Ты каралъ меня тяжкими наказаніями. Но эти наказанія Твои ничего не значатъ въ сравненіи съ преступленіями моими, о Ты, неизреченное милосердіе мое, Боже мой, убѣжище мое отъ тѣхъ страшныхъ губителей, среди которыхъ блуждалъ я, предавшись имъ всецѣло, далеко уклонившись отъ Тебя, возлюбивши пути свои, а не Твои, возлюбивши свободу ложную!

И самыя науки словесныя, пользовавшіяся особеннымъ почетомъ и имѣвшія свое приложеніе при тяжбахъ въ судебныхъ мѣстахъ, преподавались такъ превратно, что въ нихъ лукавство предпочиталось добросовѣстности. Такъ велико было ослѣпленіе людей, хваставшихся даже своею слѣпотою. Я былъ уже юношею совершеннолѣтнимъ въ школѣ ритора; да и мнѣнія о себѣ былъ высокаго, и не чуждъ былъ напыщенной гордости: но при всемъ томъ, Ты знаешь, Господи, я велъ себя довольно сдержанно и вовсе не позволялъ себѣ тѣхъ извращеній, какія производили безсовѣстные извратители (eversores) [1], среди которыхъ я жилъ; я не способенъ былъ къ такому безстыдству. Я обращался съ ними и пользовался иногда ихъ дружбою, но дѣла ихъ, т. е. извращенія, всегда были мнѣ чужды; я гнушался словоизверженіями, которыми они съ наглымъ безстыдствомъ преслѣдовали застѣнчивую скромность неопытныхъ, приводя ихъ въ душевное смущеніе своимъ нахальствомъ, и тѣмъ услаждали свою злохудожную душу. Такими поступками своими риторы совершенно уподоблялись демонамъ. И это названіе ихъ «извратители» (eversores) вполнѣ соотвѣтствовало ихъ дѣламъ. Ясно, что они сами были прежде извращены злыми духами, этими лживыми и лукавыми обольстителями, втайнѣ насмѣхавшимися надъ ними, точно такъ же, какъ и эти сами риторы, въ свою очередь, съ такою же лживостію и насмѣшливостію совращаютъ другихъ людей.

Глава 4.

Среди этихъ учителей, будучи еще юнымъ и неопытнымъ, я изучалъ сочиненія о краснорѣчіи, въ которомъ желалъ отличиться съ цѣлію предосудительною и пустою, имѣя въ виду одну плѣнявшую меня суетность человѣческую. Слѣдуя заведенному уже порядку обученія, я дошелъ до одной книги Цицерона, краснорѣчивому языку котораго почти всѣ такъ много удивляются, хотя уму и сердцу не столько. Но эта книга его содержитъ въ себѣ убѣжденіе или побужденіе къ любомудрію, и называется Гортензій (Hortensius). И эта-то книга измѣнила расположеніе души моей; и въ отношеніи къ Тебѣ Самому, Господи, я почувствовалъ перемѣну и въ молитвенныхъ прошеніяхъ, и въ желаніяхъ, и въ обѣтахъ. Вдругъ, если не вовсе исчезли во мнѣ, то по крайней мѣрѣ потеряли свою силу всѣ суетныя надежды, и я, опытомъ извѣдавъ ихъ пустоту и получивъ отвращеніе отъ прежнихъ пустыхъ занятій своихъ, со всею сердечною горячностію возжелалъ вѣчной мудрости: и сталъ помышлять о томъ, чтобы возстать и возвратиться къ Тебѣ. Итакъ, эту книгу обратилъ я въ свою пользу, только не для усовершенствованія себя въ краснорѣчіи, чего желала мать моя и за что сама платила деньги (такъ какъ это было на девятнадцатомъ году возраста моего, уже по смерти отца, послѣдовавшей за два года предъ тѣмъ); да и не учила меня книга эта краснорѣчію, а руководствовала къ тому, чтó заключала въ себѣ по своему содержанію.

Какъ возжелалъ я, Боже мой, какъ возжелалъ я тогда воспарить къ Тебѣ отъ этой земли; между тѣмъ я не зналъ, что Ты со мною сдѣлаешь! У Тебя привитаетъ мудрость. Любовь же къ мудрости называется по-гречески φιλοσοφία (любомудріе), и къ этому-то любомудрію завлекло меня такъ сильно вышеозначенное сочиненіе. Есть люди, которые прельщаютъ философіею, прикрывая этимъ величественнымъ, лестнымъ и почетнымъ именемъ свои погрѣшности; и почти всѣ такіе ложные философы замѣчаются и указываются въ этой книгѣ; и тутъ-то становится яснымъ то спасительное предостереженіе Святаго Духа Твоего, которое чрезъ добраго и вѣрнаго раба Твоего преподано намъ: смотрите, сказано, чтобы кто не увлекъ васъ философіею и пустымъ обольщеніемъ, по преданію человѣческому, по стихіямъ міра сего, а не по Христу; ибо въ Немъ обитаетъ вся полнота Божества тѣлеснѣ (Кол. 2, 8-9). И не смотря на то, что мнѣ эти слова апостольскія не были еще тогда извѣстны, какъ Ты Самъ знаешь, свѣтъ моея души, меня однакоже собственно то порадовало въ сочиненіи Цицерона, что содержаніе его зажгло во мнѣ непреодолимое желаніе полюбить не ту или другую секту, но самую мудрость, какова бы она ни была, поискать ее, обрѣсти, воспріять и крѣпко на-крѣпко держаться ея: одно только смущало и сокрушало меня въ этомъ пламенномъ желаніи моемъ: это то, что я не нашелъ тамъ имени Іисуса Христа. А это имя, по милосердію Твоему, Господи, это имя Спасителя моего, Сына Твоего, я научился любить и соблюдать въ сердцѣ своемъ съ самаго ранняго дѣтства, подъ руководствомъ благочестивой матери моей, передававшей мнѣ эту любовь вмѣстѣ съ молокомъ своимъ, которымъ кормила меня; и все, что не было запечатлѣно этимъ именемъ, какъ бы ни было само въ себѣ истинно, полно учености и справедливости, не увлекало меня всецѣло.

Глава 5.

Такимъ образомъ я рѣшился обратиться къ священному Писанію, чтобы ближе познакомиться съ нимъ. Но скоро я увидѣлъ, что оно непостижимо для гордыхъ умомъ и недоступно для юношей; оно въ одно и то же время и просто и возвышенно, а по мѣстамъ покрыто завѣсою таинственности, и я не могъ принаровиться къ нему. Я не думалъ такъ, какъ теперь говорю, когда приступалъ къ чтенію Писанія; на первый разъ оно показалось мнѣ незаслуживающимъ сравненія съ прекрасными сочиненіями Туллія (Цицерона). Цицеронъ былъ такъ изященъ, краснорѣчивъ; а Писаніе, говорю, такъ просто, положительно, и, казалось мнѣ, даже грубо. Не умѣя проникать въ глубину его возвышеннаго смысла, я не находилъ въ немъ для себя удовлетворительной пищи. Мнѣ не нравилась внѣшняя оболочка языка его, а внутреннее содержаніе его было непостижимо для ума моего. Между тѣмъ св. Писаніе было такого свойства, что пониманіе его и любовь къ нему могли возрастать вмѣстѣ съ возрастомъ младенцевъ (Лук. 2, 40. 52); но и мнѣ хотѣлось быть смиреннымъ, и, будучи напыщенъ высокомѣріемъ мудрыхъ и разумныхъ (Матѳ. 11, 25; Марк. 10, 15; Лук. 10, 21), я думалъ о себѣ очень много и смотрѣлъ на себя свысока.

Глава 6.

Жажда истины, не познанной въ источникѣ ея, заставила меня обратиться къ философамъ [2], и я обратился къ этимъ людямъ, тщеславившимся сумасбродствомъ, людямъ слишкомъ плотскимъ и многоглаголивымъ, въ устахъ коихъ были растянуты діавольскія сѣти изъ смѣшенія складовъ имени Твоего и Господа Іисуса Христа и Утѣшителя нашего Духа Святаго. Эти имена не сходили съ устъ ихъ, но оставались только на языкѣ и разносились въ однихъ звукахъ, а сердце ихъ пусто было и далеко отъ истины. Они распѣвали только о философіи и часто повторяли мнѣ: истина, истина! но этой истины не было у нихъ, а преподавали одну ложь, не о Тебѣ только — истой Истинѣ, но и объ элементахъ міра сего — творенія Твоего, тогда какъ и здраво разсуждающихъ о семъ предметѣ философовъ я долженъ былъ бы пренебречь предъ любовію Твоею, Отецъ мой всеблагій, Источникъ всякой красоты и высочайшая Красота. О, Истина, Истина! какъ глубоко вздыхала душа моя по Тебѣ и какъ искренно стремился къ Тебѣ духъ мой всякій разъ, когда они толковали мнѣ о Тебѣ на словахъ или въ огромныхъ книгахъ на различные лады! И все это походило на тѣ блюда, въ которыхъ мнѣ, алчущему и жаждущему, подносили, вмѣсто Тебя, солнце и луну и другія прекрасныя творенія Твои; но это были творенія Твои, а не Ты Самъ, и при томъ не первыя творенія. Ибо этимъ матеріальнымъ твореніямъ Твоимъ, хотя свѣтозарнымъ и сіяющимъ на тверди небесной, предшествовали духовныя творенія Твои. Но я и не этихъ твореній, а Тебя Самой, Тебя, Истина вѣчная, въ которой нѣтъ измѣненія и ни тѣни перемѣны (Іак. 1, 17), алкалъ и жаждалъ, между тѣмъ мнѣ предлагали въ этихъ блюдахъ большею частію мечты и призраки, не заключавшіе въ себѣ никакой дѣйствительности. Меня кормили баснями о небѣ и звѣздахъ, о солнцѣ, о лунѣ и т. п., вмѣсто коихъ лучше уже было любить самое солнце, самую луну, по крайней мѣрѣ для глазъ истинныя и не обманчивыя, нежели эти лживые фантастическіе призраки, обольщающіе только душу. Впрочемъ, такъ какъ я о Тебѣ помышлялъ и Тебя искалъ, то воспринималъ то, что мнѣ сообщалось; только все, воспріемлемое мною, не удовлетворяло меня, потому что составлялось не изъ тѣхъ стихій, которыя могли бы насытить душу мою Тобою: эти фантастическія мудрованія, эти пустые вымыслы не давали мнѣ о Тебѣ никакого понятія, такъ что я не столько питался, сколько истощался. Пища во снѣ весьма похожа на пищу въ бодрственномъ состояніи; но ею не питаются спящіе, потому что пребываютъ во снѣ. А эти фантазмы даже никакого сходства не имѣли съ Тобою, какъ я вижу теперь, познавъ Тебя; это были призрачныя ложныя дѣла, не имѣвшія той вѣрности и несомнѣнности, какую имѣютъ истинныя дѣла тѣ, которыя мы видимъ плотскими глазами, какъ земныя, такъ и небесныя; мы увѣряемся въ реальности ихъ наравнѣ съ животными четвероногими и летающими; и эти тѣла реальнѣе для насъ въ дѣйствительности, чѣмъ рисуемыя воображеніемъ. Но даже предметы, представляемые въ воображеніи, имѣютъ болѣе реальности, нежели составляемые фантазіею, но не существующіе на дѣлѣ, великіе и безпредѣльные призраки, которыми я тогда питался, но не насыщался. Между тѣмъ, Ты, предметъ любви моей, безъ котораго я не могу быть твердымъ, не составляешь тѣлъ, видимыхъ и невидимыхъ нами на тверди небесной. Ты создалъ эти тѣла, но у Тебя есть созданія, болѣе совершенныя. Сколько же далекъ Ты отъ фантастическихъ призраковъ моихъ, или правильнѣе, сколь далеки эти призраки мои отъ Тебя, эти фантазмы о тѣлахъ, которымъ на дѣлѣ нѣтъ никакого соотвѣтствія! Въ сравненіи съ этимъ фантастическимъ мистицизмомъ, конечно, реальнѣе какъ представленія о тѣлахъ, дѣйствительно существующихъ, такъ и самыя тѣла эти, хотя все это не Ты, даже и не душа, составляющая жизнь тѣлъ. Конечно, жизнь тѣлъ лучше и реальнѣе самыхъ тѣлъ. А Ты составляешь жизнь душъ, жизнь жизней, которая живетъ сама въ себѣ, и не измѣняешься, жизнь души моей.

Гдѣ же Ты былъ тогда и въ какой дали отъ меня, Боже мой. Долго на странѣ далекой блуждалъ я, въ отчужденіи отъ Тебя, живя распутно, и питался рожцами отъ свиней, которыхъ пасъ (Лук. 15, 15-16). Стократъ лучше басенька и разсказы грамотеевъ и стихотворцевъ, нежели эти опутывающія сѣти! Ученіе и стихотворенія (поэтовъ) и Медея, летающая сноснѣе какихъ-нибудь пяти элементовъ, уродливо поддѣланныхъ подъ пять какихъ-то пещеръ темничныхъ, никогда не существовавшихъ и только убивающихъ легковѣріе ввѣряющихся этимъ сумасброднымъ вымысламъ. Въ ученіи и стихотвореніяхъ поэтовъ еще нахожу долю истины: а летающую Медею хотя и восхвалялъ, но не признавалъ ее за дѣйствительность, и если доводилось слышать, что ей воспѣвали похвалы и другіе, то я все-таки не вѣрилъ ея существованію; между тѣмъ, всѣмъ этимъ сумасбродствамъ, о которыхъ сейчасъ говорено было, вѣрилъ. О горе мнѣ, горе! До какой степени ниспалъ я и какими путями низринулся въ эту бездну ада! И все это отъ того, что я, страдая и истаевая отъ незнанія истины, искалъ Тебя, Боже мой (въ чемъ исповѣдуюсь предъ Тобою, сжалившимся надо мною прежде, нежели я исповѣдалъ Тебя), искалъ Тебя не по смыслу разума, коимъ Ты благоволилъ отличить меня отъ животныхъ, но по влеченію плоти. Ты же былъ глубже моей глубины и выше моей высоты. Я столкнулся съ оною женою безумною и продерзкою, о которой упоминается въ притчахъ Соломоновыхъ, сѣдящею на сѣдалищѣ, при дверяхь дому своего на стогнахъ, и призывающею мимоходящихъ: иже есть отъ васъ безумнѣйшій, да уклонится ко мнѣ, и лишеннымъ разума повелѣваю глаголющи: хлѣбамъ сокровеннымъ въ сладость прикоснитеся, и воду татьбы сладкую пійте (Прит. 9, 13-17). И она-то уловила меня, блуждавшаго внѣ дома своего и предавшагося плотскимъ похотямъ, въ которыхъ я погрязалъ, будучи опутанъ сѣтями ея.

Глава 7.

Я не зналъ, въ чемъ состоитъ истина; какъ бы стрѣлой пронзали меня глупые обольстители, спрашивая: откуда зло? ограничивается ли Богъ тѣлесными очертаніями, и есть ли у Него волосы и ногти? можно ли считать праведниками тѣхъ, которые имѣли въ одно и то же время много женъ, убивали людей, приносили въ жертву животныхъ? Я приходилъ въ смущеніе при такихъ вопросахъ, не зная, чтó отвѣчать на нихъ, и, удаляясь отъ истины, думалъ, что вступаю на путь ея. Я не зналъ тогда, что зло есть не что иное, какъ отрицаніе добра, или, говоря правильнѣе, зла, какъ сущности какой-нибудь, вовсе нѣтъ. И откуда мнѣ было знать это, когда я созерцалъ тѣлесными очами физическія тѣла, а умомъ — фантазмы? Не зналъ и того, что Богъ есть духъ, не имѣющій членовъ, растяженныхъ въ длину и ширину, и не ограниченный пространствомъ: въ пространствѣ часть меньше цѣлаго, а если пространство безконечно, то каждая опредѣленная часть меньше всего безконечнаго, которое и не можетъ быть вездѣ всецѣло: но не таковъ духъ, не таковъ Богъ. Не зналъ я также и того, какимъ именно свойствомъ мы уподобляемся Богу, вслѣдствіе чего Писаніе правильно называетъ насъ созданными по образу Божію (Быт. 1, 27).

Не зналъ я также и того, въ чемъ состоитъ истинная внутренняя праведность, опредѣляемая не обычаемъ, но правосуднѣйшимъ закономъ всемогущаго Бога, измѣняющая внѣшнюю форму свою въ различныхъ странахъ и въ разныя времена, сообразно съ мѣстными и временными условіями, но остающаяся въ сущности всегда и вездѣ неизмѣнною — та внутренняя правда, въ силу которой были праведниками Авраамъ и Исаакъ, и Іаковъ, и Моисей, и Давидъ, и всѣ прославлены Богомъ. Но есть невѣжды, которые осуждаютъ этихъ патріарховъ и многое въ жизни ихъ порицаютъ. Эти судьи судятъ по своему времени и по своему измѣряютъ всеобщую нравственность рода человѣческаго мѣркою своей нравственности. Они подобны въ этомъ случаѣ человѣку, не знающему употребленія платья, который вздумалъ бы на голову надѣть сапоги, а на ноги — шлемъ, и сталъ бы сердиться, что выходитъ что-то не ладно; или купцу, который, при запрещеніи торговли съ утра до полудня, по случаю какого-нибудь праздника, сталъ бы досадовать, что ему не дозволяютъ выставлять въ это время на продажу товаровъ, тогда какъ послѣ обѣда до самого вечера не препятствуютъ этому; или человѣку, который, видя, что въ одномъ и томъ же домѣ буфетчику и оффиціанту не позволяется дѣлать руками того, что не запрещается всякому другому рабу, и что позволяется дѣлать послѣ обѣда то, что запрещается за обѣдомъ, сталъ бы осуждать все это и утверждать, что въ одномъ и томъ же домѣ, въ одномъ и томъ же семействѣ, не должно быть никакого различія, а все для всѣхъ должно быть одинаково обязательно или необязательно. Таковы все тѣ, которые выражаютъ свое негодованіе, когда слышатъ и говорятъ, что то самое, что въ прежнія времена дозволялось праведникамъ, въ нынѣшнее время не дозволяется, жалуются, что однимъ Богъ заповѣдуетъ одно, другимъ другое, смотря по обстоятельствамъ, тогда-какъ и тѣ и другіе служили и служатъ одной и той же правдѣ. А между тѣмъ тѣ же порицатели видятъ, что у одного и того же хозяина, въ одно и то же время, въ одномъ и томъ же домѣ, одно дѣло дается одному, а другое другому члену семейства; видятъ также, что иногда что-нибудь издавна введенное въ употребленіе, черезъ часъ выводится изъ употребленія; что въ одномъ углу терпится и даже признается законнымъ то, что въ другомъ совершенно справедливо изгоняется и преслѣдуется. Неужели правосудіе само въ себѣ такъ непостоянно и такъ перемѣнчиво? Конечно нѣтъ. Но времена, чрезъ которыя оно проходитъ, текутъ не одинаково; ибо это — времена, таково ихъ свойство. А люди, при кратковременности земной жизни своей, не обладаютъ способностію проникать въ духъ предшествующихъ вѣковъ и другихъ народовъ, и сопоставлять этотъ духъ съ духомъ настоящаго времени, которое переживаютъ сами. Ихъ близорукій взглядъ можетъ видѣть только то, что въ извѣстномъ обществѣ, или въ извѣстный день, или въ извѣстной семьѣ прилично каждому члену, или моменту, или лицу, — но не далѣе. И насколько они раболѣпствуютъ настоящему времени, настолько же соблазняются при созерцаніи временъ давно минувшихъ.

Тогда я не зналъ и не понималъ этого; отовсюду бросались мнѣ въ глаза примѣры, которые могли бы разъяснить дѣло, но я былъ слѣпъ. Я упражнялся въ сочиненіи стиховъ, но мнѣ нельзя было употреблять въ нихъ стопы по произволу, а приспособительно къ различнымъ размѣрамъ (метрамъ), по правиламъ самой метрики (ars metrica), даже въ одномъ и томъ же стихѣ нельзя было употреблять всюду одну и ту же стопу. Между тѣмъ, самое искусство стихосложенія не терпѣло дисгармоніи, но стремилось къ совершеннѣйшей гармоніи. Но я не могъ догадаться, что праведность, которой послужили мужи благочестивые и святые, несравненно превосходнѣе и возвышеннѣе совмѣщаетъ въ себѣ единство и разнообразіе, будучи едина въ своей сущности, но для каждаго вѣка представляя свойственное ему гармоническое сочетаніе. И въ ослѣпленіи своемъ осуждалъ я и порицалъ благочестивыхъ праотцевъ, не только проводившихъ свое настоящее сообразно повелѣнію и внушенію Самаго Бога, но и по откровенію того же Бога предвозвѣстившихъ намъ будущее.

Глава 8.

Неужели когда-нибудь или гдѣ-нибудь считалось неправымъ и предосудительнымъ любить Бога всѣмъ сердцемъ, и всею душею, и всею мыслію, и любить ближняго, какъ самаго себя? Итакъ, преступленія противъ природы вездѣ и всегда возбуждаютъ отвращеніе и подлежатъ наказанію, каковы были преступленія жителей Содома. И если бы даже всѣ народы совершали подобныя преступленія, то всѣ они подлежали бы уголовной винѣ предъ божественнымъ закономъ, потому что Богъ съ тѣмъ сотворилъ людей, чтобы имъ такъ жить. Тутъ нарушается тотъ союзъ, который долженъ существовать между нами и Богомъ, потому что распутствомъ страстей оскверняется та природа, которой Онъ — Творецъ. А преступленія противъ нравовъ человѣческихъ также должны быть избѣгаемы, смотря по различію самыхъ нравовъ, такъ-чтобы взаимный договоръ государства или народа, утвержденный обычаемъ или закономъ, не былъ нарушаемъ по прихоти какого-либо гражданина или пришельца. Ибо нетерпимъ всякій членъ общества, не соотвѣтствующій своему обществу. Когда же Самъ Богъ повелѣваетъ что-либо вопреки нравамъ и договорамъ человѣческимъ, то эти повелѣнія божественныя надлежитъ исполнять: и сообразно содержанію ихъ или возстановить то, что оставлено было, или ввести вновь новыя постановленія. Если и царь земной имѣетъ право въ государствѣ, имъ управляемомъ, давать такіе указы и повелѣнія, какихъ до него, да и при немъ, прежде не было; и если, повинуясь ему, не нарушаютъ правилъ взаимнаго союза государственнаго, а напротивъ того, не повинуясь ему, нарушаютъ эти правила; такъ какъ главное условіе взаимнаго союза во всякомъ государствѣ состоитъ въ повиновеніи царямъ и вообще высшей власти: то во сколько болѣе должны мы повиноваться во всемъ Богу, Царю небесному, господствующему надъ всею вселенною и правящему ею, какъ дѣломъ рукъ Своихъ, служа Ему съ благоговѣніемъ и всѣ повелѣнія Его исполняя безпрекословно? И какъ между властями и начальствами въ обществахъ человѣческихъ низшіе повинуются высшимъ и высшіе предпочитаются низшимъ; такъ и Богъ превыше всѣхъ и все должно покоряться Ему.

Обратимъ вниманіе на злодѣянія, въ которыхъ выражается стремленіе вредить, то поношеніемъ, то насиліемъ, или по чувству мщенія (такъ врагъ вредитъ врагу), или для достиженія какихъ-либо выгодъ (такъ разбойникъ грабитъ путешественника), или для избѣжанія зла (такъ вредятъ тому, кого боятся), или изъ зависти (такъ бѣднякъ старается разрушить благоденствіе богача, или мастеръ какого-нибудь дѣла подкапывается подъ того, въ комъ видитъ себѣ соперника), или изъ одного удовольствія потѣшиться чужою бѣдой (таковы любители гладіаторскихъ зрѣлищъ, или насмѣшники и пересмѣшники): вотъ главные пункты неправды, которые сосредоточиваются въ тройственной похоти — плоти, очей и гордости житейской, и выражаются или въ одной изъ нихъ или въ двухъ, или во всѣхъ трехъ, и такимъ образомъ преступная жизнь высказывается противъ трехъ и семи предостереженій [3], совмѣстно составляющихъ десятострунную псалтирь десятословія Твоего, Боже превознесенный и сладчайшій. Но какія преступленія могутъ быть противъ Тебя, когда Ты не подлежишь соблазну и развращенію? или какія могутъ быть злодѣянія противъ Тебя, когда Тебѣ ничто не можетъ вредить? Но тѣмъ не менѣе Ты преслѣдуешь и наказываешь преступленія, совершаемыя въ обществахъ человѣческихъ, потому что, поступая противъ воли Твоей, люди совершаютъ неправду на душу свою, и солга неправда ихъ себѣ (Псал. 26, 12). Они или извращаютъ природу свою, которая вышла изъ рукъ Твоихъ такъ стройною, или сверхъ мѣры пользуются тѣмъ, что намъ дозволено, и тѣмъ самымъ во зло себѣ употребляютъ дары Твои, или позволяютъ себѣ и недозволенное, и по тому самому пользуются имъ не иначе, какъ противъ природы; и такимъ образомъ, упорствуя въ своихъ преступленіяхъ, заносятъ на Тебя пяту свою и думаютъ прать противъ рожна; или, разрушая общія связи человѣческаго общества, дерзко вступаютъ въ частныя соглашенія или распри сообразно личнымъ удовольствіямъ или неудовольствіямъ. И вотъ до чего можно дойти безъ Тебя, Источникъ жизни, единственный Творецъ и Управитель вселенной, подъ руководствомъ одной гордости нашей, не способной познать истины. А потому и обращеніе къ Тебѣ возможно подъ условіемъ смиренія, и Ты тогда очищаешь насъ отъ злыхъ привычекъ, умилостивляешься надъ грѣхами исповѣдующихся Тебѣ, внемлешь стонамъ узниковъ и разрѣшаешь насъ отъ тѣхъ цѣпей, которыя мы сами наложили на себя, если только мы не возносимъ противъ Тебя роговъ ложной свободы, желая больше захватить и опасаясь все потерять, любя свое частное благо болѣе, чѣмъ Тебя, общее благо всѣхъ.

Глава 9.

Но между преступленіями, злодѣяніями и многими другими неправдами есть еще грѣхи у людей на пути къ усовершенію (peccata proficientium, — какъ бы болѣзни развитія); люди здраво разсуждающіе, съ одной стороны, во имя истиннаго совершенства, осуждаютъ такіе проступки, а съ другой — смотрятъ на нихъ снисходительно и даже одобрительно, но съ тѣмъ же чувствомъ, какъ на зеленѣющую ниву, отъ которой можно ожидать плодовъ. Бываютъ также дѣла, подобныя только по виду преступленіямъ и злодѣяніямъ, но въ сущности не грѣшныя, потому что творцы ихъ ни Тебя, Господа Бога нашего, не оскорбляютъ ими, ни взаимныхъ отношеній общественныхъ не нарушаютъ. Они согласно съ духомъ времени пріобрѣтаютъ кое-что на житейскую пользу, но неизвѣстно еще, по любостяжанію ли; они подвергаются даже исправительнымъ наказаніямъ отъ установленной власти, но неизвѣстно еще за злостные ли умыслы. И много есть такихъ дѣлъ, которыя по суду человѣческому не одобрялись, а на судѣ Твоемъ оправданы; и много такихъ, которыя на взглядъ человѣческій заслуживаютъ похвалу, а по свидѣтельству Твоему осуждаются: ибо иное дѣло — внѣшняя сторона поступка, а иное дѣло — духъ совершителя и направленіе извѣстнаго времени. Когда же Ты неожиданно заповѣдуешь что-либо, что въ другое время даже запрещалъ, какъ несообразное съ обстоятельствами того времени, и наоборотъ запрещаешь, что въ другое время заповѣдывалъ, сокрывая отъ насъ въ тайнѣ самую причину своего повелѣнія или запрещенія, конечно, не безъ причины; то въ сонмѣ людей, право и вѣрно служащихъ Тебѣ, усумнится ли кто въ томъ, что какъ повелѣніе, такъ и запрещеніе Твое, должно быть исполнено, хотя бы оно кому-нибудь изъ насъ и не понравилось? И блажены тѣ люди, которые сознаютъ, что эти повелѣнія и запрещенія отъ Тебя исходятъ. Такіе слуги Твои не только поучаютъ насъ, какъ должно пользоваться настоящимъ, но и предвозвѣщаютъ намъ будущее.

Глава 10.

Не зная этого, я издѣвался надъ святыми рабами и пророками Твоими. А издѣваясь надъ ними, чтó дѣлалъ я, какъ не самъ становился посмѣшищемъ предъ Тобою, мало-по-малу и незамѣтно дошедши до такихъ нелѣпостей, что сталъ, наконецъ, вѣрить, будто смоквы плачутъ, когда ихъ срываютъ съ дерева, а мать ихъ — смоковница обливается при этомъ молочными слезами? И если кто изъ святыхъ съѣдалъ эти смоквы, сорванныя не имъ самимъ, конечно, но преступнымъ дѣйствіемъ другихъ, то, принявъ ихъ въ утробу свою, отрыгалъ ангеловъ, даже частицы самого божества, когда вздыхалъ и стоналъ на молитвѣ: каковыя частицы верховнаго и истиннаго Бога оставались бы заключенными въ этихъ смоквахъ, если бы избранные святые не освободили ихъ своими зубами и чревомъ. И я, увы! вѣрилъ, что милосердіе болѣе надлежитъ оказывать плодамъ земнымъ, нежели людямъ, на пользу коихъ они произрастаютъ. И если алчущій, только не манихей, просилъ пищи, то подававшій ему кусокъ хлѣба считался уголовнымъ преступникомъ, заслуживающимъ уголовное наказаніе.

Глава 11.

И Ты простеръ руку Свою съ высоты и исторгнулъ душу мою изъ бездны покрывшаго ее мрака, когда мать моя, вѣрная раба Твоя, оплакивала меня предъ Тобою болѣе, нежели сколько оплакиваютъ матери смерть дѣтей своихъ. Ибо она видѣла гибель мою; вѣра ея въ Тебя и вдохновеніе Твое давали ей разумѣть это: и Ты услышалъ ее, Господи! Услышалъ ее, и не отринулъ слезъ ея, которыя лились изъ очей по ланитамъ и орошали собою землю на всякомъ мѣстѣ молитвы ея; Ты услышалъ ее. Ибо откуда тотъ сонъ, которымъ Ты утѣшилъ ее, и она увѣрилась, что я не погибну, и мы будемъ жить въ домѣ и раздѣлять трапезу вмѣстѣ по прежнему; а то она отказалась уже было имѣть общеніе со мною, отвращаясь съ презрѣніемъ отъ богохульныхъ заблужденій моихъ? И дѣйствительно. Однажды, послѣ молитвенныхъ слезъ, она заснула и во снѣ увидѣла себя стоящею на какой-то деревянной скамейкѣ и подошедшаго къ ней въ свѣтломъ образѣ юношу, съ веселымъ и самодовольнымъ видомъ, тогда какъ она отъ печали и горести заливалась слезами: и когда юноша этотъ спросилъ ее о причинѣ скорби ея и ежедневныхъ слезъ, не изъ любопытства, какъ это водится, а съ участіемъ, чтобы помочь ей, и она отвѣтила ему, что оплакиваетъ погибель сына своего, т. е. мою; то онъ, чтобы успокоить ее, возразилъ, что сынъ ея, т. е. я, съ нею, и гдѣ она, тамъ и я, и тутъ же сказалъ ей оборотиться и посмотрѣть около себя. Оборотившись назадъ, она увидѣла меня подлѣ себя, стоящаго на той скамейкѣ. Откуда этотъ сонъ, какъ не отъ того, что Ты внялъ слезамъ и молитвамъ ея? О Ты, всемогущая Благость, равно пекущаяся о всякомъ изъ насъ, какъ бы объ одномъ и единственномъ; и столько же о всѣхъ, какъ и о каждомъ порознь!

Откуда и то, что когда мать разсказала мнѣ это видѣніе, и когда я спокойно отвѣтилъ ей: «что-жъ? это значитъ, что и ты скоро будешь тѣмъ же, чѣмъ я теперь»; то она тотчасъ же, нисколько не колеблясь, возразила мнѣ: «нѣтъ, нѣтъ, сынъ мой! не я около тебя явилась, а ты около меня, и мнѣ не сказано: гдѣ онъ, тамъ и ты, но сказано: гдѣ ты, тамъ и онъ; стало быть, чѣмъ я теперь, тѣмъ будешь и ты». И съ тѣхъ поръ она опять начала раздѣлять со мною трапезу. Признаюсь предъ Тобою, Господи (сколько могу припомнить и о чемъ часто вспоминаю), признаюсь, что этимъ отвѣтомъ Твоимъ въ устахъ неусыпно попечительной матери моей, нисколько не поколебавшейся вслѣдствіе лживой изворотливости моей при изъясненіи ея сна и такъ скоро и зорко постигшей въ немъ истинный его смыслъ, котораго я рѣшительно не понималъ, пока она не объяснила мнѣ его, — признаюсь, что я тогда былъ тронутъ этимъ отвѣтомъ болѣе, нежели самымъ сномъ, который для благочестивой женщины былъ знаменательнымъ пророчествомъ и для успокоенія тогдашнихъ ея тревогъ долженъ былъ послужить утѣшительною радостію. Ибо девять почти лѣтъ протекло послѣ того, въ продолженіе которыхъ погрязалъ я въ тинѣ нравственныхъ нечистотъ и во мракѣ умственныхъ заблужденій и если пытался иногда возставать, то только глубже падалъ; между тѣмъ какъ эта вдовица трезвенная, неукоризненная, благочестивая, какихъ Ты любишь, сколько великодушная въ своемъ упованіи, столько наклонная къ слезамъ и вздохамъ, не переставала во все время молиться обо мнѣ и въ слезахъ обращаться къ Тебѣ. Однако-жъ время текло, а я не обращался, и хотя молитвы, и вздохи ея восходили къ Тебѣ, но Ты все еще попускалъ мнѣ оставаться во тьмѣ невѣдѣнія и подъ гнетомъ страстей.

Глава 12.

Между тѣмъ Ты готовилъ другой отвѣтъ, обстоятельства котораго припоминаю теперь. О многомъ здѣсь я умалчиваю, и спѣшу къ тому, что болѣе заставляетъ меня высказаться предъ Тобою, а многаго и не помню. Итакъ, Ты явилъ другой отвѣтъ чрезъ священнослужителя своего, нѣкоего епископа, воспитаннаго въ церкви и опытнаго въ божественныхъ книгахъ Твоихъ. Когда мать моя рѣшилась просить этого епископа, чтобы онъ удостоилъ меня своей бесѣды и вразумилъ заблудшаго, опровергнувъ мои заблужденія, чтобы отучилъ отъ зла и научилъ добру (ибо онъ дѣлалъ это, если ему случалось встрѣчать въ комъ расположеніе къ тому); то епископъ не согласился на это, съ благоразумною, конечно, осторожностію, сколько я узналъ впослѣдствіи и заключаю изъ его отвѣта. Онъ отвѣтилъ матери, что я еще не способенъ вразумиться истиною, какъ недавно приставшій къ еретикамъ и нѣкоторыми спорными вопросами своими смутившій уже многихъ неопытныхъ, завлекши ихъ въ ту же ересь, о чемъ онъ узналъ отъ моей матери. «Оставь его пока, говорилъ епископъ, въ томъ же положеніи, въ какомъ онъ находится, и только молись за него Господу: со временемъ онъ самъ увидитъ грубосгь заблужденія своего, которое и отвергнетъ, и пошлость нечестія своего, отъ котораго и отстанетъ». Вмѣстѣ съ симъ, и какъ бы въ доказательство словъ своихъ, епископъ указывалъ на себя, какъ на примѣръ подобнаго обращенія, ибо въ молодости и онъ зараженъ былъ манихействомъ; онъ разсказывалъ, какъ еще въ дѣтствѣ совращенною матерью своею отданъ былъ манихеямъ, какъ всѣ почти книги ихъ не только перечиталъ, но и посписывалъ, какъ, наконецъ, само собою стало ясно ему, безъ всякаго посторонняго спора и убѣжденія, что ничего нѣтъ гибельнѣе этой секты и что отъ нея всячески надлежитъ убѣгать, и такимъ образомъ избѣжалъ ее и обратился на путь правый. Когда же мать, не успокоившись такимъ предвѣщаніемъ, со слезами приступила вновь къ опытному старцу и не переставала умолять его, чтобы онъ призвалъ меня къ себѣ и мудрою бесѣдою направилъ на путь истины, тогда епископъ, какъ бы съ нѣкоторою досадою на такую докучливость, сказалъ ей: «ступай себѣ; живи, какъ живется; быть не можетъ, чтобы чадо такихъ слезъ погибло». Этотъ послѣдній отвѣтъ, вмѣсто огорченія, произвелъ самое отрадное дѣйствіе на сердце матери моей, какъ сама она часто вспоминала объ этомъ въ бесѣдѣ со мною: ей казалось, что этотъ отвѣть былъ для нея отвѣтомъ самого неба.

Примѣчанія:
[1] Это названіе «eversores — извратители», по замѣчанію Августина, въ существѣ своемъ ненавистное и діавольское, звучало какою-то учтивостію и вѣжливостію, какъ бы выражало собою какое-нибудь отличіе. Hoc enim nomen, говоритъ онъ въ самомъ текстѣ, оградивъ эти слова знакомъ вмѣстительнымъ, scaevum et diabolicum velut insigne urbanitatis est. Изъ словъ Августина видно, что риторы-извратители были то же, что и софисты Σοφισταὶ, лжемудрователи, соединившіе философію съ краснорѣчіемъ и обучавшіе этому искусству другихъ за деньги. Только послѣдніе занимались болѣе теоріею, а первые — практикою; въ сущности же эти риторы и софисты — одно и то же.
[2] Блаж. Августинъ разумѣетъ здѣсь манихеевъ, которые увлекли его тогда въ свою ересь.
[2] Здѣсь число семь, надобно полагать, означаетъ перечисленные выше пункты неправды, а число три — тѣ категоріи, подъ которыя подведены эти пункты, совокупность чего составляетъ число десять, принаровленное затѣмъ къ десятословію и къ десятиструнному кимвалу.

Источникъ: Творенія блаженнаго Августина, Епископа Иппонійскаго. Часть 1: Исповѣдь (Confessiones): въ тринадцати книгахъ. (Съ біографическимъ очеркомъ.) — Изданіе 3-е. — Кіевъ: Типографія Акц. О-ва «Петръ Барскій въ Кіевѣ», 1914. — С. 42-62. [2-я паг.] (Библіотека твореній св. отцевъ и учителей Церкви западныхъ, издаваемая при Кіевской Духовной Академіи, Кн. 7.)

Назадъ / Къ оглавленію раздѣла / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0