Святоотеческое наследие
Русскій Порталъ- Церковный календарь- Русская Библія- Осанна- Святоотеческое наслѣдіе- Наслѣдіе Святой Руси- Слово пастыря- Литературное наслѣдіе- Новости

Святоотеческое наслѣдiе
-
Гостевая книга
-
Новости
-
Написать письмо
-
Поискъ

Святые по вѣкамъ

Изслѣдованiя
-
I-III вѣкъ
-
IV вѣкъ
-
V вѣкъ
-
VI-X вѣкъ
-
XI-XV вѣкъ
-
Послѣ XV вѣка
-
Acta martyrum

Святые по алфавиту

Указатель
-
Свт. Іоаннъ Златоустъ
А | В | Г | Д | Е
-
З | И | І | К | Л
-
М | Н | О | П | Р
-
С | Т | Ф | Х | Э
-
Ю | Ѳ
Сборники

Календарь на Вашемъ сайтѣ

Ссылка для установки

Православный календарь

Новости сайта



Сегодня - четвергъ, 23 марта 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 13.
Если вы нашли ошибку на странице, выделите ее мышкой и щелкните по этой ссылке, или нажмите Ctrl+Alt+E

V ВѢКЪ

Блаж. Августинъ Иппонійскій († 430 г.)

Блаж. Августин ИппонийскийРодомъ изъ г. Тагаста (въ Африкѣ), воспитанъ благочестивою матерію Моникою. Окончивши въ Карѳагенѣ образованіе, блаж. Августинъ преподавалъ риторику, сначала на родинѣ, а потомъ въ Медіоланѣ. Здѣсь, подъ руководствомъ св. Амвросія, онъ изучалъ св. Писаніе и пораженный высотою сего ученія, крестился, раздалъ все имѣніе бѣднымъ и принялъ иночество. Въ 391 г., Валеріемъ, еп. Иппонскимъ, блаж. Августинъ былъ посвященъ въ пресвитера, въ 395 г. въ епископа-викарія, по смерти же Валерія занялъ его мѣсто. Епископствовалъ 35 лѣтъ, ведя борьбу противъ донатистовъ, манихеевъ и пелагіанъ. Скончался въ 430 г., 70-ти лѣтъ отъ роду. Изъ сочиненій блаж. Августина замѣчательны: «Исповѣдь», 17-ть книгъ противъ пелагіанъ, «О градѣ Божіемъ» и «Христіанская наука». (Прот. Алексій Мальцевъ. «Мѣсяцесловъ Православной Каѳолической Восточной Церкви».)

Творенія

Блаж. Августинъ Иппонійскій († 430 г.)
Противъ академиковъ, три книги.

Книга первая.

Въ предисловіи этой книги блаженный Августинъ убѣждаетъ Романіана заняться философіею; а въ самой книгѣ излагаетъ три состязанія, въ которыя вступалъ сынъ Романіана Лиценцій съ Тригеціемъ. Первый, державшій сторону Академиковъ, утверждалъ, что блаженная жизнь состоитъ въ самомъ изслѣдованіи истины; а другой, напротивъ, не въ изслѣдованіи, а только — въ познаніи истины. Въ предметъ спора входитъ и опредѣленіе заблужденія, равно какъ и опредѣленіе мудрости, которая разъясняется съ особою обстоятельностію.

Глава I.
Убѣждаетъ Романіана предаться истинной философіи.

О если бы, Романіанъ, добродѣтель могла пригоднаго себѣ человѣка отбирать у противодѣйствующей ей фортуны такъ, что не дозволяла бы послѣдней никого отнимать у себя снова! Она безъ сомнѣнія уже наложила бы на тебя руку, провозгласила бы тебя человѣкомъ вольнымъ и ввела бы во владѣніе имуществомъ самымъ благонадежнымъ, чтобы не допускать раболѣпствовать даже и счастливымъ случайностямъ. Но по грѣхамъ ли нашимъ, или по естественной необходимости устроено такъ, что присущій смертнымъ божественный духъ никоимъ образомъ не входитъ въ гавань мудрости, гдѣ не тревожило бы его ни противное, ни благопріятное дуновеніе фортуны, если не введетъ его въ ту гавань сама же фортуна, счастливая ли то, или кажущаяся несчастною. Поэтому намъ не остается ничего другаго, кромѣ молитвъ за тебя, которыми мы испросили бы, если можемъ, у пекущагося о томъ Бога, чтобы Онъ возвратилъ тебя самому себѣ; ибо тѣмъ самымъ Онъ легко возвратитъ тебя и намъ, и позволитъ твоему уму, который уже давно едва имѣетъ чѣмъ дышать, выбраться наконецъ на воздухъ истинной свободы. Вѣдь возможно, что то, что обыкновенно называется фортуною, управляется нѣкоторымъ сокровеннымъ повелѣніемъ, — и случаемъ въ событіяхъ мы называемъ не что другое, какъ то, основаніе и причина чего для насъ тайны, и ничего не случается выгоднаго или невыгоднаго въ частности, что не было бы согласно и соображено съ общимъ. Эту мысль, высказанную въ основныхъ положеніяхъ самыхъ плодоносныхъ ученій и весьма удаленную отъ пониманія людей непосвященныхъ, и обѣщаетъ доказать своимъ истиннымъ любителямъ философія, къ которой я приглашаю тебя. Поэтому, если и случается съ тобою многое, недостойное твоего духа, не презирай самаго себя. Ибо, если божественное провидѣніе простирается и на насъ, — въ чемъ сомнѣваться не слѣдуетъ, — то повѣрь мнѣ — съ тобою такъ и должно дѣлаться, какъ дѣлается. Такъ, когда ты съ такими природными своими свойствами, которымъ я всегда удивляюсь, съ первыхъ дней юности неподдерживаемою разумомъ и скользкою стезею вступилъ въ человѣческую жизнь, переполненную всякими заблужденіями, — водоворотъ богатствъ охватилъ тебя, и сталъ поглощать въ обольстительныхъ омутахъ тотъ возрастъ и духъ, который съ радостію слѣдовалъ всему, что казалось прекраснымъ и честнымъ; и только тѣ дуновенія фортуны, которыя считаются несчастіями, почти утопоющаго извлекли тебя оттуда.

Вѣдь еслибы тебя, когда бы ты давалъ бои медвѣдей и никогда невиданныя на нихъ нашими гражданами зрѣлища, всегда встрѣчало оглушительное рукоплесканіе театра; если бы дружные и единодушные голоса глупыхъ людей, которыхъ толпа безмѣрна, превозносили тебя до небесъ; еслибы никто не осмѣлился быть тебѣ врагомъ; еслибы муниципальныя таблицы объявляли тебя мѣдными письменами патрономъ не только гражданъ, но и сосѣднихъ округовъ; воздвигались бы тебѣ статуи, текли почести, придавались степени власти, превышающія объемъ власти муниципальной; устроялись тучные столы для ежедневныхъ пиршествъ; еслибы каждый, кому что необходимо, и даже кому что желательно для наслажденія, безъ отказа бы просилъ, безъ отказа получалъ, а многое раздавалось бы и не просящимъ; и хозяйство, тщательно и добросовѣстно управляемое твоими приставниками, оказывалось бы достаточнымъ и готовымъ на удовлетвореніе такихъ издержекъ; а самъ ты проводилъ бы между тѣмъ жизнь въ изящнѣйшихъ громадахъ зданій, въ роскоши бань, въ играхъ, чести непротивныхъ, на охотахъ, на пирахъ; слылъ бы на устахъ кліентовъ, на устахъ гражданъ, на устахъ наконецъ цѣлыхъ народовъ человѣколюбивѣйшимъ, щедрѣйшимъ, красивѣйшимъ, счастливѣйшимъ, какимъ бы и былъ: кто тогда осмѣлился бы напомнить тебѣ, Романіанъ, о другой блаженной жизни, которая одна только блаженна? Кто, спрашиваю? Кто могъ бы убѣдить тебя, что ты не только не былъ счастливъ, но былъ тѣмъ болѣе жалокъ, чѣмъ менѣе такимъ казался себѣ? Теперь же, благодаря такимъ и столькимъ перенесеннымъ тобою несчастіямъ, какъ коротки для тебя увѣщанія! Чтобы убѣдить тебя, какъ непостоянно, непрочно и полно бѣдствій все то, что смертные считаютъ благами, примѣровъ далекихъ не нужно: до извѣстной степени ты такъ хорошо испыталъ это самъ, что твоимъ примѣромъ мы можемъ убѣждать другихъ.

Итакъ то, то твое, въ силу чего ты стремился всегда къ прекрасному и честному, въ силу чего ты хотѣлъ лучше быть щедрымъ, чѣмъ богатымъ, въ силу чего ты никогда не желалъ быть болѣе могущественнымъ, чѣмъ справедливымъ, никогда не поддавался бѣдствіямъ и мерзостямъ, — то самое, говорю, божественное, что было усыплено въ тебѣ, не знаю — какимъ сномъ этой жизни и какою летаргіею, таинственное провидѣніе опредѣлило пробудить оными разнообразными и суровыми потрясеніями. Пробудись же, пробудись, прошу тебя! Повѣрь мнѣ, ты будешь много благодарить, что никакими почти благополучіями, которыми уловляются неосторожные, тебѣ не польстили дары этого міра, — дары, которые готовы были уловить и меня самаго, всегда ими плѣнявшагося, еслибы боль душевная не принудила меня отвергнуть подверженный вѣтрамъ образъ жизни и искать убѣжища въ нѣдрахъ философіи. Это она теперь питаетъ и грѣетъ меня въ покоѣ, котораго мы такъ сильно желали. Это она освободила меня вполнѣ отъ того суевѣрія, въ которое я опрометчиво увлекалъ и тебя вмѣстѣ съ собою. Ибо это она учитъ, и учитъ справедливо, не почитать рѣшительно ничего, а презирать все, что только ни зрится очами смертныхъ, чего только ни касается какое либо чувство. Это она обѣщаетъ показать съ ясностію Бога истиннѣйшаго и таинственнѣйшаго, и вотъ — вотъ какъ бы обрисовываетъ уже Его въ свѣтломъ туманѣ.

Въ усердныхъ занятіяхъ ею проводилъ со мною время нашъ Лиценцій. Отъ юношескихъ обольщеній и наслажденій онъ всецѣло обратился къ ней; такъ что я не безъ основанія рѣшаюсь предложить его для подражанія его отцу. Ибо если на кого, то не на философію станетъ жаловаться какой бы то ни было возрастъ за устраненіе отъ ея сосцевъ. А чтобы побудить тебя охотнѣе за нее взяться и черпать изъ ней, я, хотя и хорошо знаю твою жажду, рѣшилъ однакоже послать тебѣ лишь кусочекъ для отвѣдыванья, и прошу не обмануть моей надежды, что кусочекъ этотъ будетъ для тебя весьма пріятнымъ и, такъ сказать, возбуждающимъ аппетитъ. Я послалъ тебѣ занесенное на письмо состязаніе, которое вели между собою Тригецій и Лиценцій. Ибо и перваго юношу насколько привлекла было къ себѣ служба, какъ бы для освобожденія отѣ скуки ученія, настолько же возвратила намъ пламеннѣйшимъ и неустаннымъ ревнителемъ великихъ и почтенныхъ знаній. Итакъ, спустя нѣсколько дней послѣ того, какъ мы стали жить въ деревнѣ, когда, располагая и одушевляя ихъ къ занятіямъ, я увидѣлъ ихъ даже болѣе, чѣмъ желалъ, готовыми къ этимъ занятіямъ и страстно къ нимъ стремившимися: то и захотѣлъ испытать, что они могутъ по своему возрасту, тѣмъ болѣе, что Гортензій Цицерона, казалось, уже въ значительной мѣрѣ ознакомилъ ихъ съ философіею. Взявши писца, чтобы трудъ нашъ не былъ разсѣянъ вѣтромъ, я не допустилъ погибнуть ничему. Въ этой книгѣ ты прочитаешь дѣйствительный ходъ дѣла и сужденія ихъ, равно какъ слова мои и Алипія.

Состязаніе 1.

Глава II.
Для жизни блаженной необходимо ли познаніе истины, или только — изслѣдованіе ея.

Итакъ, когда по приглашенію моему сошлись мы всѣ для этого, въ одно мѣсто, нашедши удобный случай я сказалъ: сомнѣваетесь ли вы въ томъ, что намъ должно знать истину? — Нисколько, отвѣчалъ Тригецій; а остальные выразили свое одобреніе ему знаками. — А если, говорю я, мы можемъ быть блаженными и не познавъ истины: считаете ли вы познаніе истины необходимымъ? — На это Алипій сказалъ: Я полагаю, что мнѣ удобнѣе быть судьею въ этомъ вопросѣ. Мнѣ предстоитъ путь въ городъ; а потому мнѣ слѣдуетъ освободить себя отъ обязанности принять ту или другую сторону; такъ какъ обязанность судьи я могу передать кому бы то ни было легче, чѣмъ обязанность защитника той или иной стороны. Поэтому ни для какой изъ двухъ сторонъ не ждите отъ меня ничего. — Когда всѣ предоставили ему это, и я повторилъ вопросъ, Тригецій сказалъ: Бытъ блаженными мы дѣйствительно желаемъ; и если можемъ достигнуть этого безъ истины, то искать истины намъ нѣтъ нужды. — Какъ это такъ, говорю я? Ужъ не думаете ли вы, что мы можемъ быть блаженными, даже не нашедши истины? — Тогда Лиценцій сказалъ: Можемъ, если истину будемъ искать. — Когда при этомъ я настойчиво потребовалъ мнѣнія остальныхъ, Навигій отвѣчалъ: Я склоняюсь на сторону сказаннаго Лиценціемъ. Можетъ быть и въ самомъ дѣлѣ жизнь блаженная въ томъ именно и состоитъ, чтобы жить изслѣдованіемъ истины. — Тригецій же сказалъ: Опредѣли, въ чемъ состоитъ блаженная жизнь, чтобы на основаніи этого мнѣ сообразить, что слѣдуетъ отвѣчать. — Неужели ты думаешь, говорю я, что жить блаженно значитъ что другое, а не жить согласно тому, что есть въ человѣкѣ наилучшаго? — Я не буду, отвѣчалъ онъ, напрасно терять словъ: я полагаю, что ты же долженъ опредѣлить мнѣ, что это — самое наилучшее. — Кто усумнится, говорю я, что наилучшее въ человѣкѣ есть не иное что, какъ та часть души его, которая въ немъ господствуетъ и которой все остальное въ человѣкѣ должно повиноваться? А чтобы ты не потребовалъ еще новаго опредѣленія, — такою частію можетъ назваться умъ или разумъ. Если же ты несогласенъ съ этимъ, попытайся блаженную жизнь или наилучшее въ человѣкѣ опредѣлить самъ. — Согласенъ, сказалъ онъ.

Въ такомъ случаѣ, говорю я, возвратимся къ предмету. Представляешь ли ты себѣ, что можно жить блаженно и не нашедши истины, лишь бы только искать ее? — Я повторяю, отвѣчалъ онъ, свое прежнее положеніе: Я отнюдь не представляю этого. — А вы, говорю, какъ думаете? — Тогда Лиценцій сказалъ: Мнѣ кажется, что можно вполнѣ: потому что предки наши, которыхъ мы знаемъ за людей мудрыхъ и блаженныхъ, жили хорошо и блаженно въ силу того только, что искали истину. — Благодарю, сказалъ я, что сдѣлали меня судьею вмѣстѣ съ Алипіемъ, которому, признаюсь, я сталъ было завидовать. Итакъ, поелику одному изъ васъ кажется, что блаженная жизнь можетъ быть достигнута однимъ изслѣдованіемъ истины, а другому — не иначе, какъ обрѣтеніемъ истины, Навигій же не задолго передъ этимъ заявилъ, что хочетъ перейти на твою, Лиценцій, сторону: то я жду съ нетерпѣніемъ, какими вы окажетесь защитниками своихъ мнѣній. Ибо предметъ этотъ великой важности, и весьма заслуживаетъ тщательнаго изслѣдованія. — Если предметъ великой важности, замѣтилъ Лиценцій, то требуетъ и мужей великихъ. — Не ищи, говорю я, особенно въ этомъ городѣ того, что трудно найти въ какой бы то ни было странѣ; а лучше поясни смыслъ сказаннаго тобою, полагаю, не наобумъ, и на какомъ основаніи тебѣ такъ кажется. Ибо предметы и величайшей важности, когда изслѣдываются людьми небольшими, дѣлаютъ обыкновенно и малыхъ великими.

Глава III.
Защищается мнѣніе Академиковъ, что блаженство заключается въ изслѣдованіи истины. — Что такое заблужденіе.

Лиценцій сказалъ: Такъ какъ ты, вижу я, настойчиво побуждаешь насъ вступить во взаимное состязаніе, — что, надѣюсь, дѣлаешь изъ желанія пользы, — то спрашиваю: почему бы не могъ быть блаженнымъ тотъ, кто ищетъ истины, хотя бы ее и не нашелъ? — А потому, отвѣчалъ Тригецій, что отъ блаженнаго мы требуемъ совершенства, мудрости во всемъ. Кто же еще только ищетъ, тотъ не совершенъ. Поэтому я рѣшительно не понимаю, какъ выставляешь ты такого блаженнымъ. — На это тотъ возразилъ: Можетъ для тебя имѣть значеніе авторитетъ предковъ? — Не всѣхъ, сказалъ Тригецій. — Кого же изъ нихъ именно? — А тѣхъ, которые были мудрыми. — Тогда Лиценцій сказалъ: Считаешь ли ты мудрымъ Карнеада? — Я не грекъ, отвѣчалъ этотъ, не знаю, кто таковъ былъ этотъ Карнеадъ. — Въ такомъ разѣ, сказалъ Лиценцій, что думаешь ты о нашемъ знаменитомъ Цицеронѣ? — Послѣ долгаго молчанія, этотъ отвѣчалъ: Онъ былъ мудръ. — Тогда тотъ: Итакъ мнѣніе его по данному предмету имѣетъ для тебя какой-нибудь вѣсъ? — Имѣетъ, говоритъ. — Такъ выслушай же его въ томъ видѣ, въ какомъ оно есть; ибо я думаю что это ускользнуло изъ твоей памяти. Нашъ Цицеронъ полагалъ, что блаженъ тотъ, кто изслѣдываетъ истину, хотя бы и не былъ въ силахъ достигнуть открытія ея. — Гдѣ же такъ сказалъ Цицеронъ, возразилъ этотъ? — На это Лиценцій: Кому не извѣстно, что онъ съ особою силою утверждалъ, что воспріять [1] человѣкъ не можетъ ничего, и что мудрому не остается ничего, кромѣ тщательнѣйшаго изысканія истины, потому что, если бы онъ принялъ на вѣру то, что неизвѣстно, не могъ бы освободиться отъ заблужденія; а это со стороны мудраго величайшая ошибка? Почему, если мудраго необходимо считать блаженнымъ, а настоящій удѣлъ мудрости есть одно только изслѣдываніе истины: то почему бы мы усумнились назвать жизнь блаженною, хотя бы она становилась таковою сама по себѣ чрезъ самое изслѣдываніе истины?

Тогда этотъ: А можно ли возвратить назадъ необдуманно сдѣланную уступку? — На это я замѣтилъ: Тому обыкновенно не дозволяютъ этого, кто вступаетъ въ споры не изъ желанія найти истину, а изъ ребяческаго легкомыслія. Но я, особенно во вниманіи къ тому, что вы находитесь въ состояніи воспитанія и обученія, не только дозволяю, но и желаю, чтобы вы приняли за правило возвращаться къ обсужденію того, въ чемъ сдѣлали не вполнѣ обдуманную уступку. — И Лиценцій сказалъ: Я считаю не малымъ успѣхомъ въ философіи, когда ведущій споръ ставитъ побѣду ни во что въ сравненіи съ открытіемъ правды и истины. Поэтому я охотно слѣдую твоимъ правиламъ и мнѣнію и, такъ какъ это отъ меня зависитъ, дозволяю Тригецію возвратиться къ тому, что онъ считаетъ уступленнымъ съ его стороны необдуманно. — Тогда Алипій: Согласитесь сами, что до выполненія мною принятыхъ на себя обязанностей еще не дошла очередь. А между тѣмъ прежде еще задуманная поѣздка вынуждаетъ меня прервать ихъ отправленіе. Потому принявшій вмѣстѣ со мною обязанность судьи пусть не откажется до моего возвращенія, выполняя обязанность и за меня, располагать удвоенною властью; ибо я вижу, что споръ затянется надолго. — Когда онъ ушелъ, Лиценцій сказалъ: Говори, въ чемъ ты сдѣлалъ необдуманную уступку? — Тотъ отвѣчалъ: Я небдуманно согласился, что Цицеронъ былъ мудрымъ. — Какъ, не былъ мудрымъ Цицеронъ, которымъ философія на языкѣ латинскомъ и начата, и покончена? — Если и соглашусь, что онъ былъ мудрымъ, отвѣчалъ тотъ, тѣмъ не менѣе одобряю у него не все, — но ты долженъ отвергнуть и многое другое у него, чтобы не показаться безстыдно порицающимъ то, о чемъ идетъ рѣчь. — А если я готовъ утверждать, что онъ только это понималъ не правильно? Полагаю что для васъ важно лишь то, какого вѣса представлю я доказательства въ пользу того, что хочу утверждать. — Продолжай, сказалъ онъ. — Ибо что осмѣлюсь я возражать тому, кто объявляетъ себя противникомъ Цицерона, прибавилъ онъ.

Тогда Тригецій сказалъ: Я хочу обратить вниманіе твое, нашъ судья, на то, какъ опредѣлилъ ты выше блаженную жизнь; ты сказалъ, что блаженъ тотъ, кто живетъ тою частію души, которой прилично повелѣвать остальными. Тебя же, Лиценцій, прошу по крайней мѣрѣ въ томъ уступить мнѣ (ибо во имя той свободы, которую философія обѣщаетъ намъ обезпечивать по преимуществу, я уже сбросилъ иго авторитета), что тотъ, кто только ищетъ истину, не есть еще совершенъ. — На это онъ, послѣ долгаго молчанія, отвѣчалъ: Не уступаю. — Тригецій: Объясни, пожалуйста, почему? Я слушаю и весьма желаю узнать, какимъ образомъ человѣкъ можетъ быть совершеннымъ, и въ тоже время — еще искать только истины. — На это онъ отвѣчалъ: Признаю, что недостигшій цѣли не есть совершенъ. Но полагаю, что оную истину знаетъ одинъ только Богъ, и можетъ быть узнаетъ душа человѣка, когда оставитъ это тѣло, т. е. эту мрачную темницу. Но цѣль человѣка — совершеннымъ образомъ искать истины; и мы называемъ его совершеннымъ, но совершеннымъ — какъ человѣка. — Тригецій: Итакъ человѣкъ блаженнымъ быть не можетъ. Да и какъ могъ бы, когда онъ не въ силахъ достигнуть того, къ чему всячески стремится? Но человѣкъ можетъ жить блаженно, если можетъ жить тою частію души, которой слѣдуетъ господствовать въ человѣкѣ. А потому можетъ находить и истину. Или же пусть онъ сдерживаетъ себя и не стремится къ истинѣ, чтобы не быть по необходимости несчастнымъ, когда не будетъ въ состояніи достигнуть ее. — Но это самое, возразилъ тотъ, и составляетъ блаженство для человѣка — совершеннымъ образомъ искать истины. Это и значитъ — достигать цѣли, далѣе которой идти нельзя. Почему тотъ, кто ищетъ истины менѣе настойчиво, чѣмъ слѣдуетъ искать, цѣли человѣческой не достигаетъ. А кто прилагаетъ къ изысканію истины столько старанія, сколько человѣкъ можетъ и долженъ прилагать, тотъ блаженъ, хотя бы ее и не нашелъ. Ибо онъ сдѣлалъ все, что сдѣлать онъ рожденъ. Если же нѣтъ открытія истины, нѣтъ того, чего не дада природа. Наконецъ, если человѣку необходимо быть или блаженнымъ, или несчастнымъ: то не будетъ ли ложью назвать несчастнымъ того, кто дни и ночи, насколько можетъ, трудится надъ изслѣдываніемъ истины? Итакъ онъ будетъ блаженнымъ. За тѣмъ, тоже самое опредѣленіе, какъ думаю я, оказывается болѣе полезнымъ для меня. Ибо, если блаженъ, какъ и дѣйствительно блаженъ, тотъ, кто живетъ тою частію души, которой прилично повелѣвать остальными; а часть эта называется разумомъ: то, спрашиваю, — неужели не живетъ разумомъ тотъ, кто совершеннымъ образомъ ищетъ истины? Если же это нелѣпость, то зачѣмъ сомнѣваться назвать блаженнымъ человѣка въ силу одного только изслѣдыванія истины?

Мнѣ же, сказалъ этотъ, кажется, что и разумомъ не живетъ, и вовсе не блаженъ тотъ, кто заблуждается. Заблуждается же всякій, кто всегда ищетъ и не находитъ. Почему тебѣ нужно доказать одно изъ двухъ, или что заблуждающій можетъ быть блаженнымъ, или что тотъ не заблуждается, кто никогда не находитъ чего ищетъ. — На это тотъ: Блаженный заблуждаться не можетъ. И послѣ долгаго молчанія, прибавилъ: Тотъ не заблуждается, кто ищетъ; ибо для того онъ совершеннымъ образомъ и ищетъ, чтобы не заблуждаться. — Тригецій же возразилъ: Правда, онъ ищетъ, чтобы не заблуждаться; но заблуждается, потому что не находитъ. Ты же подумалъ, что для тебя будетъ полезно то, что онъ не желаетъ заблуждаться: какъ будто никто не заблуждается по неволѣ, или заблуждается кто-нибудь вообще, кромѣ заблуждающагося невольно. — Когда тотъ долго замедлилъ отвѣтомъ, я сказалъ: Вамъ слѣдуетъ опредѣлить, что такое заблужденіе? Тогда вамъ легче будетъ видѣть границы этого блужданія, въ которое вы уже втянулись. — Я, отвѣчалъ Лиценцій, неспособенъ ни къ какимъ опредѣленіямъ, хотя заблужденіе легче опредѣлить, чѣмъ положить ему предѣлы [2]. — А я, сказалъ другой, опредѣлю; потому что для меня это несравненно легче, благодаря не способностямъ, а правотѣ защищаемаго мною положенія. Заблуждаться значитъ — всегда только искать и никогда не находить. — Если бы мнѣ, отвѣчалъ Лиценцій, удалось легко опровергнуть это опредѣленіе, я вполнѣ защитилъ бы свое мнѣніе. Но такъ какъ или этотъ предметъ труденъ самъ по себѣ, или такимъ онъ представляется мнѣ, я попрошу васъ отложить вопросъ до завтрашняго дня, если сегодня, размысливъ надъ нимъ внимательно самъ съ собою, я не найдусь, что отвѣчать. — Такъ какъ я полагалъ, что ему слѣдовало сдѣлатъ эту уступку, и другіе тому не противорѣчили, то мы встали, чтобы идти на прогулку; и въ то время, какъ мы вели между собою множество разговоровъ о разныхъ вещахъ, онъ былъ погруженъ въ размышленія. Почувствовавъ же безполезность ихъ, онъ пожелалъ облегчить душу и вмѣшался въ нашъ разговоръ. Послѣ, когда уже вечерѣло, они возобновили было споръ; но я прекратилъ его и убѣдилъ ихъ отложить его до другаго дня. Затѣмъ отправились въ бани.

Состязаніе 2.

Глава IV.

Когда на другой день мы усѣлись вмѣстѣ, я сказалъ: Продолжите вчера начатое. — Тогда Лиценцій сказалъ: Если не ошибаюсь, мы отложили споръ но моей просьбѣ, такъ какъ опредѣленіе заблужденія было для меня очень трудно. — На этотъ разъ, говорю я, ты дѣйствительно не ошибаешься, и я желаю искренно, чтобы это было тебѣ добрымъ предзнаменованіемъ для послѣдующаго. — Итакъ выслушай сказалъ онъ, что сказалъ бы я и вчера, еслибы ты не прервалъ спора: заблужденіе, по моему мнѣнію, есть утвержденіе лжи за истину. Въ него никогда не впадетъ тотъ, кто полагаетъ, что истину всегда слѣдустъ искать. Ибо лжи никогда не можетъ утверждать тотъ, кто ничего не утверждаетъ. Поэтому онъ не можетъ и заблуждаться; а быть блаженнымъ можетъ весьма легко. Чтобы далеко не ходить за примѣрами: если бы намъ самимъ можно было жить каждый день также, какъ жили вчера, — я не вижу причины, почему бы мы могли усумниться назвать себя блаженными! Ибо мы провели время въ великомъ покоѣ сердечномъ, освободивъ духъ отъ всякой грязи тѣлесной, удалившись до возможной степени отъ огня страстей, издавая, насколько человѣку возможно, занятіе разуму, т. е. живя именно тою божественною частію души, въ которой, по установленному между нами вчера опредѣленію, заключается блаженная жизнь; хотя, какъ думается мнѣ, мы не нашли ничего, а только искали истины. Итакъ блаженная жизнь можетъ быть достигаема человѣкомъ посредствомъ одного изслѣдованія истины, хотя бы найти ее онъ рѣшительно не могъ. Ибо обрати вниманіе, съ какою легкостію устраняется твое опредѣленіе общимъ понятіемъ. Ты сказалъ, что заблуждаться значитъ — всегда искать и никогда не находить. Но если кто не ищетъ ничего, а будучи спрошенъ, напримѣръ, день ли теперь, — ни съ того ни съ сего вообразитъ вдругъ, что теперь ночь, и такъ отвѣтитъ? Неужели ты не найдешь, что онъ заблуждается? Этотъ родъ заблужденія, самый многочисленный, не обняло твое опредѣленіе. А если притомъ оно обнимаетъ и незаблуждающихъ, то какое еще другое опредѣленіе можетъ быть неправильнѣе его? Если кто старается добраться до Александріи и направляется къ ней прямымъ путемъ: думаю, что ты не можешь назвать его заблуждающимъ. А если онъ, задерживаемый разными случайными препятствіями, проведетъ въ дорогѣ долгое время и будетъ застигнутъ въ ней смертію? Развѣ онъ не всегда искалъ, и никогда не находилъ; и однакожъ не заблуждался? — Онъ не всегда искалъ, возразилъ тотъ.

Ты правду говоришь, отвѣчалъ Лиценцій, и кстати дѣлаешь замѣчанія. Поэтому-то твое опредѣленіе совершенно не идетъ къ дѣлу. Я вѣдь не сказалъ, что блаженъ тотъ, кто всегда ищетъ истину. Да это и невозможно; во-первыхъ потому, что человѣкъ существуетъ не всегда; во-вторыхъ и потому, что не съ перваго же мгновенія, какъ начинаетъ быть человѣкомъ, онъ уже и можетъ, встрѣчая препятствія со стороны возраста, искать истину. А если ты полагаешь, что выраженіе — «всегда», нужно употребить въ такомъ случаѣ, если онъ не даетъ потеряться ни одной минутѣ времени съ тѣхъ поръ, какъ уже можетъ искать: то тебѣ снова слѣдуетъ обратиться къ Александріи. Представь, что кто-нибудь съ того времени, какъ возрастъ или занятія дозволили ему предпринять путь, пустился въ означенную дорогу, и хотя не сбивался съ нея никогда, однако умеръ прежде, чѣмъ прошелъ ее. Ты будешь въ полномъ заблужденіи, если вообразишь, что онъ заблуждался; хотя онъ все время, какое могъ, не переставалъ искать, но къ чему стремился, того найти не могъ. Итакъ, если мое представленіе о дѣлѣ вѣрно, и если, согласно съ нимъ, не заблуждается тотъ, кто совершеннымъ образомъ ищетъ истину, хотя бы ее и не находилъ, и блаженъ, потому что живетъ согласно съ разумомъ; а твое опредѣленіе опровергнуто; да еслибы и было опровергнуто, — не должно обращать на себя моего вниманія, какъ скоро дѣло достаточно подтверждено однимъ тѣмъ опредѣленіемъ, какое сдѣлалъ я: то, спрашиваю, неужели еще не рѣшенъ споръ между нами?

Глава V.
Что такое мудрость.

На это Тригецій сказалъ: Согласенъ ли ты, что мудрость есть прямой путь жизни? — Согласенъ, отвѣчалъ онъ, безъ всякаго сомнѣнія; но однакоже я хочу, чтобы ты опредѣлилъ мнѣ мудрость, чтобы знать, то ли имѣешь о ней представленіе ты, какое и я. — Тотъ сказалъ: Неужели она кажется тебѣ недостаточно опредѣленною самымъ вопросомъ, который тебѣ предложенъ теперь? Ты даже и согласился съ тѣмъ, чего я хотѣлъ. Если я не ошибаюсь, прямой-то путь жизни вполнѣ вѣрно и называется мудростію. — На это Лиценцій отвѣчалъ: Ничто мнѣ не кажется такъ смѣшнымъ, какъ это опредѣленіе. — Можетъ быть, сказалъ тотъ; но я потихоньку попросилъ бы тебя, чтобы смѣху твоему предшествовалъ разумъ: потому что ничего нѣтъ постыднѣе смѣха, который самъ заслуживаетъ насмѣшки. — Почему такъ, возразилъ онъ? Развѣ ты не признаешь, что смерть противоположна жизни? — Признаю, отвѣчалъ тотъ. — Ну такъ я, сказалъ онъ, не считаю путемъ жизни никакого другого пути, кромѣ того, которымъ идетъ каждый, чтобы избѣжать смерти. — Тригецій съ этимъ согласился. — Итакъ, если какой нибудь путникъ, избѣгая поворота съ дороги, — такъ какъ слышалъ, что поворотъ этотъ держится разбойниками въ осадѣ, — будетъ идти прямо по дорогѣ, и такимъ образомъ избѣжитъ опасности: то не будетъ ли онъ слѣдовать путемъ жизни и путемъ прямымъ; и однакоже этого пути никто не назоветъ мудростію? Какимъ же образомъ послѣ этого всякій прямой путь жизни будетъ мудростію? Я согласился, что мудрость есть такой путь, но не одинъ онъ — мудрость. Опредѣленіе не должно обнимать ничего чуждаго предмету. Итакъ опредѣли снова, если угодно, что такое, по твоему мнѣнію, мудрость.

Тотъ долго молчалъ. Потомъ сказалъ: Опредѣлю, пожалуй, снова, если ты порѣшилъ не ставить этому предѣла. Мудрость есть прямой путь, ведущій къ истинѣ. — И это, отвѣчалъ онъ, одинаково опровергается. Ибо у Виргилія мать говоритъ Энею:

Только иди, и куда поведетъ тебя путь, направляй свой шагъ.

Слѣдуя этимъ путемъ, онъ доходитъ туда, куда сказано, т. е, къ истинѣ: Настаивай, если угодно, что можно назвать мудростію то, куда ставилъ онъ ногу. Впрочемъ, я дѣлаю совершенную глупость, стараясь опровергнуть это опредѣленіе твое: потому что оно какъ нельзя болѣе подтверждаетъ мое мнѣніе. Ибо мудростію ты назвалъ не самую истину, а путь, ведущій къ ней. Поэтому, кто пользуется этимъ путемъ, тотъ вполнѣ пользуется мудростію; а кто пользуется мудростію, тотъ необходимо и мудръ. Итакъ мудрымъ будетъ тотъ, кто совершеннымъ образомъ ищетъ истину, хотя до ней еще не достигъ: ибо подъ путемъ, ведущимъ къ истинѣ, по мнѣнію моему, ничего нельзя разумѣть лучше, какъ тщательное изслѣдываніе истины. Итакъ пользующійся однимъ путемъ этимъ потому самому будетъ уже мудрымъ; а никто мудрый не можетъ быть несчастнымъ; всякій же человѣкъ или несчастенъ, или блаженъ. Слѣдовательно блаженнымъ дѣлаетъ не только открытіе истины, но и изслѣдываніе ея, само по себѣ взятое.

Тогда тотъ, смѣясь, сказалъ: По дѣломъ это мнѣ, за то, что я довѣрчиво дѣлаю угодное своему противнику: какъ будто я въ опредѣленіяхъ весьма силенъ, или считаю что нибудь въ спорѣ болѣе лишнимъ. Ибо будетъ ли какой конецъ, если и я въ свою очередь потребовалъ бы, чтобы ты опредѣлилъ что нибудь; а потомъ сталъ бы настаивать, дѣлая видъ, что ничего не понимаю, чтобы ты опять опредѣлялъ слова тогоже опредѣленія и всѣ вытекающія изъ него слѣдствія, каждое особо? Чего въ самомъ дѣлѣ не въ правѣ я заставить опредѣлить наияснѣйшимъ образомъ, если отъ меня требуютъ опредѣленія мудрости? Ибо о какомъ другомъ предметѣ природа вложила въ наши умы болѣе ясное понятіе, какъ о мудрости? Однакоже, — не знаю, какъ это случается, — едва это понятіе какъ бы выйдетъ изъ гавани нашего ума, едва какъ бы натянетъ себѣ паруса словъ, тотчасъ встрѣчаетъ тысячи кораблекрушеній, въ видѣ порицаній. Поэтому, или опредѣленіе мудрости пусть не требуется, или пусть нашъ судья приметъ его подъ свое покровительство. — Тогда я, принимая во вниманіе, что ночь уже мѣшала записыванію, а съ другой стороны увидѣвъ, что поднимается какъ бы новый вопросъ, требующій весьма серьезнаго обсужденія, отложилъ дѣло до другаго дня: потому что мы начали разсужденія, когда солнце склонялось уже къ закату; а день почти весь провели частію въ распоряженіяхъ по деревенскому хозяйству, частію въ пересмотрѣ первой книги Виргилія.

Состязаніе 3.

Глава VI.
Дается опредѣленіе мудрости и оспаривается. Предвѣщанія Альбацерія.

Едва потомъ разсвѣло, мы приступили тотчасъ же къ продолженію дѣла: ибо такъ было условлено наканунѣ, чтобы имѣть болѣе досуга. Я сказалъ: Ты, Тригецій, попробовалъ вчера, чтобы я отъ обязанностей судьи перешелъ къ защитѣ мудрости: какъ будто въ вашей бесѣдѣ кто либо оказывается противникомъ мудрости, или будучи кѣмъ либо защищаема, она такъ терпитъ, что должна умолять о болѣе сильной помощи! Вѣдь между вами возникъ лишь вопросъ о томъ, что такое мудрость; при чемъ ни одинъ изъ васъ не возстаетъ противъ нея, потому что и тотъ, и другой стремится къ ней. Затѣмъ, если ты считаешь себя несостоятельнымъ для опредѣленія мудрости, то изъ-за этого еще не долженъ оставлять дальнѣйшей защиты своего мнѣнія. Поэтому отъ меня ты не дождешь ничего другаго, кромѣ опредѣленія мудрости, которое и не мое, и не новое, а мужей древнихъ; и я удивляюсь, что вы не вспомнили о немъ сами. Вѣдь не въ первый разъ вы слышите, что мудрость есть знаніе вещей человѣческихъ и божественныхъ.

Тогда Лиценцій, который — полагалъ я — послѣ этого опредѣленія долго будетъ придумывать, что ему сказать, тотчасъ же подхватилъ: Въ такомъ случаѣ я спросилъ бы, почему мы не называемъ мудрымъ извѣстнаго развратнѣйшаго человѣка, который, какъ мы хорошо знаемъ, обыкновенно предавался распутству съ безчисленнымъ множествомъ публичныхъ женщинъ? Я говорю о томъ Альбицеріѣ, который впродолженіи многихъ лѣтъ давалъ въ Карѳагенѣ обращавшимся къ нему съ вопросами нѣкоторые удивительные и вѣрные отвѣты. Я могъ бы припомнить безчисленное множество ихъ, еслибы велъ рѣчь не съ тѣми, которые знаютъ ихъ по опыту сами, и еслибы въ настоящемъ случаѣ не было достаточно немногаго для той цѣли, какую я имѣю въ виду. Когда не оказалось въ домѣ кохлеарія [3] и онъ былъ по твоему приказанію спрошенъ, развѣ не отвѣтилъ онъ (говорилъ онъ мнѣ же) скорѣйшимъ и вѣрнѣйшимъ образомъ не только чего ищутъ — но и чья именно была вещь и гдѣ находилась? Также точно въ моемъ присутствіи, — не говорю уже, что ни въ чемъ рѣшительно онъ не солгалъ, о чемъ его ни спрашивали, — но когда несшій деньги слуга укралъ извѣстную часть ихъ во время нашего пути къ нему, онъ приказалъ ему пересчитать ихъ и принудилъ его на нашихъ же глазахъ возвратить украденное, и все это прежде, чѣмъ увидѣлъ эти деньги самъ или услышалъ отъ насъ, сколько ему было принесено.

Отъ тебя же мы слышали, что ученѣйшій и знаменитѣйшій мужъ Флакціанъ съ удивленіемъ обыкновенио разсказывалъ, какъ онъ, условившись о покупкѣ имѣнія, обратился къ этому прорицателю, чтобы тотъ сказалъ, если можетъ, что онъ сдѣлалъ. И тотъ въ туже минуту объявилъ не только родъ сдѣлки, но даже, о чемъ Флакціанъ говорилъ съ особымъ удивленіемъ, самое названіе имѣнія, до такой степени нелѣпое, что его едва удерживалъ въ памяти самъ Флакціанъ. Я не могу также безъ крайняго изумленія разсказывать, какъ нашему другу, бывшему ученику, вздумавшему докучать ему, и съ необычною привязанностью требовавшему сказать, о чемъ онъ самъ съ собою втихомолку размышлялъ, тотъ отвѣчалъ, что онъ держитъ въ мысли стихъ Виргилія. Приведенный въ изумленіе, ученикъ не могъ этого отрицать, и продолжалъ допрашивать, какой это былъ стихъ. И вотъ Альбицерій, который видѣлъ школу грамматики развѣ только когда нибудь мелькомъ, проходя мимо, не усумнился спокойно и шутливо пропѣть самый стихъ. Итакъ, неужели вещи, о которыхъ его спрашивали, не были вещами человѣческими, или онъ безъ знанія вещей божественныхъ отвѣчалъ спрашивающимъ такъ точно и истинно? Но то и другое нелѣпо. Ибо и вещи человѣческія суть не иное что, какъ вещи людей, въ родѣ — серебра, монетъ, имѣнія, да наконецъ — и самой мысли; и вещами божественными кто сочтетъ ошибкою признать тѣ, которыя даютъ человѣку самую способность предсказанія? Итакъ, Альбицерій былъ мудръ, если допустить опредѣленіе, что мудрость есть знаніе вещей человѣческихъ и божественныхъ.

Глава VII.
Защищается данное опредѣленіе мудрости.

На это Тригецій отвѣчалъ: Я не называю того знанія знаніемъ, въ которомъ заявляющій его иногда обманывается. Ибо знаніе состоитъ не только въ вещахъ понятыхъ, но такъ именно понятыхъ, что въ немъ никогда не долженъ никто ни заблуждаться, ни колебаться, хотя бы и встрѣчалъ возраженія съ чьей либо стороны. Поэтому нѣкоторые философы говорятъ совершенно вѣрно, что его нельзя найти ни въ комъ, кромѣ мудраго, который долженъ имѣть не только воспріятымъ, но и непоколебимо содержимымъ въ своемъ сознаніи то, что созерцаетъ и чему слѣдуетъ. А о томъ, кого ты представилъ въ примѣръ, мы знаемъ, что онъ часто говорилъ много ложнаго. Это извѣстно мнѣ не только отъ другихъ, разсказывавшихъ мнѣ; иногда наблюдалъ это я и самъ лично. Итакъ, неужели я назову его знающимъ, когда онъ часто говорилъ ложь, — его, котораго я не назвалъ бы знающимъ, еслибы онъ говорилъ и истину, но говорилъ нерѣшительно? То, что сказалъ я, относите и къ гаруспексамъ, и къ авгурамъ, и ко всѣмъ тѣмъ, которые гадаютъ по звѣздамъ, и къ толкователямъ сновъ. Или укажите, если можете, изъ людей этого рода кого либо, кто, будучи спрошенъ, никогда не сомнѣвался бы въ своихъ отвѣтахъ, никогда наконецъ не давалъ бы отвѣтовъ ложныхъ. Упоминать о пророкахъ я не считаю съ своей стороны нужнымъ, такъ какъ они говорятъ чужимъ умомъ.

Далѣе, чтобы согласиться съ тобою, что вещи человѣческія суть вещи людей; — скажи, считаешь ли ты что нибудь нашимъ изъ того, что можетъ дать намъ или отнять у насъ случай? Или когда говорится о знаніи вещей человѣческихъ, разумѣется ли то знаніе, по которому кто нибудь знаетъ, сколько и какихъ у насъ имѣній, сколько золота, сколько серебра и сколько наконецъ держимъ въ умѣ чужихъ стиховъ? Истинное знаніе вещей человѣческихъ есть то, которое знаетъ свѣтъ благоразумія, красоту воздержанія, силу мужества, святость справедливости. Ибо это есть такое, что мы, не боясь никакой фортуны, смѣло называемъ своимъ. Его-то еслибы изучилъ упомянутый Альбицерій, повѣрь мнѣ, никогда не жилъ бы такъ невоздержно и безобразно. А что онъ сказалъ, какой стихъ держалъ въ умѣ спрашивавшій его, — то, по моему мнѣнію, и этого не слѣдуетъ считать между нашими вещами. Это не потому, чтобы я отрицалъ нѣкоторую принадлежность нашей душѣ достойнѣйшихъ уваженія знаній, а потому, что пѣть и произносить чужой стихъ дается и самымъ невѣжественнымъ людямъ. И потому, когда нѣчто такое приходитъ намъ на память, не удивительно, что оно можетъ быть ощущаемо нѣкоторыми презрѣннѣйшими воздушными животными, которыхъ зовутъ демонами, — которые, соглашаюсь, могутъ превосходить насъ остротою и тонкостію чувствъ, но отрицаю — чтобы превосходили разумомъ. Бываетъ же это, не знаю какимъ, таинственнѣйшимъ и для нашихъ чувствъ недоступнѣйшимъ образомъ. Но изъ-за того, что мы удивляемся пчелкѣ, неизвѣстно по какому чутью, которымъ она превосходитъ человѣка, налетающей отовсюду на поставленный медъ, мы еще не должны ставить ее выше себя, или по крайней мѣрѣ сравнивать съ собою.

Итакъ я скорѣе полагалъ бы, что Альбицерій, будучи спрошенъ, узналъ самые стихи отъ того, кто желалъ отъ него ихъ узнать, или вынужденный кѣмъ либо изъ спрашивавшихъ, пропѣлъ на предметъ ему въ то время предложенный стихи свои собственные. Тоже самое, какъ нерѣдко вспоминаешь ты, часто говорилъ и Флакціанъ, когда съ рѣдкою возвышенностію ума осмѣивалъ и приводилъ въ презрѣніе этотъ родъ гаданія, и приписывалъ его ни вѣсть какой гнуснѣйшей душонкѣ (такъ онъ выражался), благодаря которой, какъ бы возбужденный и исполненный духомъ, онъ обыкновенно отвѣчалъ. Ибо этотъ ученѣйшій мужъ спрашивалъ удивлявшихся подобнымъ вещамъ, можетъ ли Альбицерій учить грамматикѣ, музыкѣ или геометріи? А кто изъ знавшихъ его не зналъ въ тоже время, что во всемъ этомъ онъ совершеннѣйшій невѣжда? Почему Флакціанъ въ концѣ концовъ убѣждалъ, чтобы изучившіе эти науки не колеблясь цѣнили свои души выше того гаданія, и старались свой умъ наставить и подкрѣпить такими знаніями, которыя дадутъ ему возможность превзойти оную воздушную натуру невидимыхъ животныхъ и воспарить надъ нею.

Глава VIII.
Мудръ ли ворожей, и что такое мудрый.

Затѣмъ, если вещи божественныя, въ чемъ согласны всѣ, гораздо лучше и священнѣе вещей, человѣческихъ, — какимъ образомъ могъ постигнуть эти вещи тотъ, кто даже не зналъ, что онѣ такое? Развѣ не считаешь ли ты звѣзды, которыя мы видимъ ежедневно, чѣмъ либо великимъ въ сравненіи съ истиннѣйшимъ и таинственнѣйшимъ Богомъ, котораго умъ можетъ быть и касается, но рѣдко, а чувство — никогда, между тѣмъ какъ звѣзды всегда передъ нашими глазами? Итакъ и не эти звѣзды то божественное, что предполагается знающею одна мудрость; все же остальное, чѣмъ пользуются для пустаго чванства или для корысти эти невѣсть какіе гадатели, въ сравненіи съ звѣздами гораздо презрѣннѣе. Итакъ Альбицерій не былъ причастенъ знанію вещей человѣческихъ и божественныхъ; а такимъ пріемомъ ты безполезно стараешься подорвать наше опредѣленіе. Наконецъ, если мы должны считать ничтожнымъ и рѣшительно презирать все, кромѣ вещей человѣческихъ и божественныхъ: то скажи, пожалуйста, въ какихъ вещахъ этотъ мудрецъ твой ищетъ истины? — Въ божественныхъ, отвѣчалъ тотъ: потому что добродѣтель, хотя и въ человѣкѣ, безъ сомнѣнія — божественна. — Такъ Альбицерій стало быть зналъ уже тѣ вещи, которыя твой мудрый всегда только ищетъ? — На это Лиценцій скавалъ: Да, онъ зналъ вещи божественныя, но не тѣ, которыя должны быть предметомъ исканія для мудраго. Ибо кто, не извращая обычнаго словоупотребленія, усвоитъ ему гаданія, и въ тоже время — отниметъ у него вещи божественныя, которыя даютъ имя самому гаданію [4]? Поэтому оное ваше опредѣленіе заключаетъ въ себѣ невѣсть что такое другое, къ мудрости неотносящееся.

Тогда Тригецій сказалъ: пусть это опредѣленіе защищаетъ, если угодно, тотъ, кто высказалъ его. Я же въ данномъ случаѣ желаю получить отвѣтъ отъ тебя, чтобы перейти наконецъ къ дѣлу. — Слушаю, говоритъ онъ. — Полагаешь ли, говоритъ Тригецій, что Альбицерій зналъ истину? — Полагаю, отвѣчалъ тотъ. — Стало быть зналъ лучше твоего мудраго? — Нисколько, сказалъ тотъ. Ибо того рода истины, которой ищетъ мудрый, не достигаетъ не только оный сумазбродный ворожей, но и самъ мудрый, пока живетъ въ этомъ тѣлѣ; родъ же тотъ истины таковъ, что гораздо превосходнѣе его всегда искать, чѣмъ другой когда нибудь находить. — Противъ такихъ тонкостей, сказалъ Тригецій, мнѣ необходимо обратиться къ помощи опредѣленія. Если оно показалось тебѣ неправильнымъ потому, что обнимаетъ и того, кого мы не можемъ назвать мудрымъ, то спрашиваю: одобришь ли его, если мудростію мы назовемъ знаніе вещей человѣческихъ и божественныхъ, но — такихъ, которыя относились бы къ жизни блаженной? — Есть и тамъ мудрость, отвѣчалъ онъ, но не одна, — опредѣленіе прежнее захватываетъ чужое; но это опускаетъ и свое. Поэтому первое можно упрекать въ жадности, а это въ глупости. Ибо мудрость (чтобы высказать, какъ думаю о предметѣ самъ я, опредѣленіемъ же), по моему мнѣнію, есть не одно знаніе, но и тщательное изслѣдываніе вещей человѣческихъ и божественныхъ, относящихся въ жизни блаженной. Если захочешь раздѣлить это опредѣленіе на части, то часть первая, которая говоритъ о знаніи, относится къ Богу, а та, которая довольствуется изслѣдываніемъ, — къ человѣку. Тою мудростію блаженъ Богъ, а этою человѣкъ. — Тогда тотъ сказалъ: удивляюсь, что твой мудрый, какъ ты утверждаешь, напрасно теряетъ свой трудъ. — Какимъ образомъ онъ теряетъ свой трудъ напрасно, возразилъ Лиценцій, если онъ ищетъ съ такою выгодою? Вѣдь потому самому, что онъ ищетъ, онъ мудръ; а чѣмъ онъ мудръ, тѣмъ и блаженъ, потому что, насколько можетъ, высвобождаетъ свой умъ изъ-подъ тѣлесныхъ прикрытій, и сосредоточивается въ себѣ самомъ, не дозволяя терзать себя похотямъ, а всегда съ спокойнымъ созерцаніемъ обращаясь къ себѣ и къ Богу, чтобы и здѣсь разумію воспользоваться тѣмъ блаженствомъ, которое мы выше признали за таковое, и въ послѣдній день жизни оказаться приготовленнымъ получить то, къ которому особенно стремился, и воспользовавшись прежде блаженствомъ человѣческимъ, насладиться по заслугамъ и блаженствомъ божественнымъ.

Глава IX.
Заключеніе.

Когда Тригецій долго раздумывалъ, что ему слѣдовало отвѣчать, я сказалъ: Не думаю, Лиценцій, чтобы у него недостало доводовъ, если мы дозволимъ ему спокойно поискать ихъ; ибо чего недостаетъ ему, чтобы отвѣчать на какой угодно пунктъ? Поелику вопросъ возникъ о блаженной жизни, а блаженный необходимо долженъ быть мудрымъ, такъ какъ глупостъ, по мнѣнію самихъ же глупыхъ, есть несчастіе: то онъ самъ же первый поставилъ на видъ, что мудрый долженъ быть совершенъ, а совершеннымъ нельзя назвать того, кто еще только ищетъ, что такое истина; а потому онъ и не блаженъ. Когда ты въ этомъ пунктѣ противопоставилъ ему величіе авторитета, онъ нѣсколько растерялся передъ именемъ Цицерона, но тотчасъ оправился, и съ нѣкоторымъ благороднымъ духомъ независимости ставъ въ положеніе въ высшей степени свободное, возвратилъ себѣ снова то, что было вырвано изъ его рукъ, и спросилъ тебя: считаешь ли ты совершеннымъ того, кто еще ищетъ? Это для того, чтобы, если ты признаешь такого совершеннымъ, возвратиться къ началу, и доказать, если можно, посредствомъ извѣстнаго опредѣленія, что совершенъ тотъ человѣкъ, который располагаетъ жизнь по закону ума; а чрезъ это доказатъ и то, что блаженнымъ можетъ быть только совершенный. Когда же ты избѣжалъ этой ловушки съ большею осторожностію, чѣмъ я предполагалъ, и человѣкомъ совершеннымъ назвалъ тщательнѣйшаго изслѣдывателя истины, и самоувѣренно и открыто сталъ защищаться тѣмъ же самымъ опредѣленіемъ, въ которомъ мы назвали подъ конецъ блаженною ту жизнь, которая ведется согласно съ разумомъ, — онъ совершенно низложилъ тебя, потому что овладѣлъ самымъ убѣжищемъ твоимъ, будучи изгнанъ изъ котораго, ты потерялъ бы свое дѣло окончательно, если бы временное прекращеніе спора не дало тебѣ собраться съ силами. Ибо въ чемъ иномъ нашли себѣ убѣжище академики, мнѣніе которыхъ ты защищаешь, какъ не въ опредѣленіи заблужденія? Если бы тебѣ не пришло это на умъ, — можетъ быть ночью во снѣ, — ты не имѣлъ бы уже что отвѣчать, потому что тоже самое ты говорилъ и прежде, при изложеніи мнѣнія Цицерона. Затѣмъ былъ сдѣланъ переходъ къ опредѣленію мудрости, и когда ты старался опровергнуть его съ такою изворотливостію, что ухищреній твоихъ быть можетъ не постигъ бы и самъ помощникъ твой, Альбицерій, — онъ противостоялъ тебѣ съ такою бдительностію и съ такими силами, что почти затмилъ и уничтожилъ тебя, если бы въ заключеніе ты не защитилъ себя новымъ своимъ опредѣленіемъ, и не сказалъ, что человѣческая мудрость состоитъ въ изслѣдываніи истины, изъ котораго, въ силу покоя душевнаго, возникаетъ блаженная жизнь. На послѣднюю твою мысль онъ не станетъ отвѣчать, особенно — если пожелаетъ, чтобы на дальнѣйшее время дня или на остающуюся часть его и ему въ свою очередь дали покой изъ благодарности.

Но чтобы не затягивать, покончимъ уже, если угодно, этотъ разговоръ, продолжать который я нахожу даже и лишнимъ. Ибо предметъ для предполагаемой цѣли разсмотрѣнъ настолько достаточно, что можетъ закончиться нѣсколькими словами; развѣ я пожелалъ бы только поупражнять васъ, и что особенно важно, поиспытать ваши силы и занятія: ибо рѣшившись побудить васъ всячески къ изысканію истины, я сталъ выпытывать отъ васъ, какъ высоко вы ее цѣните. При этомъ вы всѣ высказали къ ней уваженія столько, что болѣе я могу и не желать. Ибо, если мы желаемъ быть блаженными, а это не можетъ быть иначе, какъ подъ условіемъ или открытія, или по крайней мѣрѣ тщательнаго изслѣдыванія истины: то она должна быть предметомъ нашихъ изысканій преимущественно предъ всѣми другими вещами, если мы желаемъ быть блаженными. Почему, какъ я сказалъ, мы уже закончимъ этотъ споръ, и занесши его на письмо, прежде всего пошлемъ его твоему, Лиценцій, отцу, котораго я уже успѣлъ рѣшительнымъ образомъ расположить къ философіи; но прошу еще фортуну, чтобы онъ дѣйствительно за нее принялся. Когда же онъ узнаетъ не по слуху только, но и самъ прочитавъ это разсужденіе, что ты предался уже ей вмѣстѣ со мною, онъ сильнѣе воспламенится къ занятіямъ этого рода. А ты, если тебѣ, какъ вижу, нравятся Академики, приготовь для защиты ихъ болѣе сильныя средства; потому что я рѣшился потребовать ихъ къ суду. — Когда это было сказано, насъ извѣстили, что готовъ обѣдъ, и мы встали.

Примѣчанія:
[1] Percipere. Разумѣется воспріятіе въ сознаніе внѣшней дѣйствительности въ актѣ познанія.
[2] Трудно передаваемая на русскомъ игра словъ: definire facilius quam finire.
[3] Кохлеарій — родъ ложки.
[4] Гаданіе на латинскомъ — divinatio, отъ divinus — божественный.

Источникъ: Творенія блаженнаго Августина, Епископа Иппонійскаго. Часть 2. — Кіевъ: Типографія Г. Т. Корчакъ-Новицкаго, 1880. — С. 1-28. (Библіотека твореній св. отцевъ и учителей Церкви западныхъ, издаваемая при Кіевской Духовной Академіи, Кн. 9.)

Къ оглавленію раздѣла / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0